Антенна, или Как Касьян Недосекин телевизор строго на Москву наводил

Телевизор «Рекорд» Касьян Недосекин купил в райцентре за двести семьдесят рублей — почитай, весь отпускной. Вез на попутном молоковозе, прижимал к груди, как хворого телка, и всю дорогу об одном молился: тряхнет на колдобине — и прахом пойдет вся культура.

Не тряхнуло. Довез.

А дома-то и началось. Поставил он ящик на комод, покрыл комод салфеткой — чтоб все честь по чести, — воткнул вилку, покрутил ручку. Загудело. Засветилось. И пошла по экрану не картина, а крупа. Рябь. Будто кто в метель на серое одеяло горстями соль сыпал, да еще и приговаривал что-то сквозь зубы, не разберешь.

— Антенна, — сказал Касьян сам себе. Твердо сказал. Как диагноз поставил.

Сосед его, Прохор, телевизор держал уже второй год и оттого ходил по деревне с тем особым выражением лица, с каким ходит человек, которому известно про жизнь чуть больше, чем остальным. Касьян этого выражения не переносил. Мутило его с него, как с паромной качки.

Наутро полез на крышу.

Антенну — рогатую такую, из дюралевых трубок — он приладил к трубе, а сам стал внизу у окна командовать. То есть не сам — сына Витьку поставил у экрана, а сам на крыше. Витька через раму кричит:

— Батя! Левей бери!.. Не, хужей!.. Правей давай!.. О! Почти!.. Ушло!..

— Да как же ушло, — кряхтел Касьян, обнимая трубу коленями, — куда оно ушло-то, окаянное.

И тут его осенило.

Дело было в направлении. Телевидение — откуда идет? Из Москвы. Стало быть, и рогатину эту надо наставить не абы куда, не на свинарник Прохоров, а строго, в аккурат, с научной точностью — на столицу. На Кремль. На самую, можно сказать, сердцевину.

За компасом Касьян сходил к бригадиру. Бригадир компас дал, но посмотрел с сомнением — как на человека, который собрался окучивать картошку по звездам.

Все воскресенье Касьян провел на крыше. С компасом. Выставил стрелку, прикинул, крякнул и повернул антенну морду в морду на северо-запад — туда, где, по его разумению, за лесом, за райцентром, за всей необъятностью лежала Москва и показывала свой концерт.

— Ну? — крикнул вниз.

— Хужей, батя, — донеслось из окна. — Совсем уж крупа.

— Этого не может быть, — сказал Касьян небу. — Это против всякой науки.

К вечеру под избой собралась половина деревни. Стояли, задрав головы, советовали — кто во что горазд. Бабка Степанида крестилась на антенну, принимая ее не то за громоотвод, не то за новую власть. Прохор пришел последним, встал поодаль, руки в брюки, и на лице у него было написано все то же самое, невыносимое.

— Ты ее, Касьян, на мой двор поверни, — сказал он лениво. — У меня кажет — хоть портрет пиши.

— На свинарник?! — Касьян аж привстал на коньке. — Чтоб я культуру — на свинарник наводил?!

— А тебе картинка нужна или направление?

Вот тут и сшиблись. На ровном, казалось бы, месте — на пустой крыше, при полной деревне — встал вопрос величиной с саму жизнь.

Касьян спустился было пониже, схватился за рогатину — и тут нога скользнула по дранке, он взмахнул рукой, антенну повело, развернуло — и она сама, без всякого компаса, по чистой подлости случая, легла точнехонько на Прохоров свинарник.

— Батя!!! — заорал Витька так, что галки с берез снялись. — Кажет! Чисто кажет! Прям как в кино!

Внизу ахнули. Захлопали.

А Касьян сидел на коньке, держался за трубу и глядел на эту рогатину, что уставилась в хлев. И что-то в нем — не сердце, а где-то пониже, под ребром, — противно так повернулось.

— Витька, — сказал он глухо. — Поверни взад. На северо-запад.

— Да ты что, батя! Кажет же!

— Поверни, говорю.

И повернул. Своей рукой. На Москву. И снова по экрану пошла метель, крупа, соль с перцем, и диктор в этой метели шевелил губами, как рыба подо льдом.

Деревня потопталась, повздыхала и разошлась — глядеть концерт к Прохору. А Касьян весь вечер просидел перед своей рябью один, в темноте, и был, против всякого ожидания, тих и даже как будто доволен.

— Пущай, — сказал он жене, когда та заикнулась было про свинарник. — Пущай рябит. Зато — честно. Напрямую. А через хлев — оно хоть и ясно, да как-то не по-людски. Не уважаю я, когда правда идет через свинарник. Хоть ты меня режь.