Анкета, или Как я себя из чужих деталей собрал

Идея познакомиться через приложение принадлежала не мне. Мою личную жизнь взяла на себя сестра — так берут чужой долг: со вздохом и полным сознанием собственной правоты.

— Тебе сорок один, — сказала она. — Ты двадцать лет исправляешь чужие ошибки за оклад. Заведи наконец свои.

Приложение называлось «Рядом». На заставке — два кофейных зернышка, склонившихся друг к дружке, как старички на лавочке. Регистрация даром. «Повышенное внимание» — четыреста рублей в месяц.

Анкету я решил писать честно. Я вообще человек честный. По должности. Корректор.

«О себе».

Я посмотрел на себя внимательно, как на чужую рукопись. В себе нашлось немного. Рост средний. Служба тихая. Ем на кухне, сплю на диване. Хобби не было — было ровное пустое место, куда нормальные люди складывают горные лыжи и сплавы по рекам.

И вот тут меня и повело.

Я подумал: напишу правду — выйдет тоскливо. А если написать правду, но не про себя? Ведь правда — она правда и есть. Ничьей фамилии на ней не написано.

Собака появилась в анкете первой. Лабрадор Джем. Джем был, но не мой — брата. Зато на фотографии я стоял рядом с ним честь по чести, в куртке. «Люблю долгие прогулки с собакой». Прогулку я тоже любил. Один раз.

Гитара. «Играю по вечерам». Играл сосед Костя, через стенку, и, надо сказать, скверно. Но играл же. Факт.

Исландия. «Был, влюбился, вернусь». В Исландии была наша Лариса из бухгалтерии, показывала всем гейзеры на телефоне. Фотографию переслать не отказалась. А на большее я и не претендовал.

К концу анкеты передо мной сидел прекрасный человек. Путешественник, музыкант, друг животных, ценитель Довлатова (Довлатова читала моя бывшая жена; я больше слушал, как она пересказывает).

Все — чистая правда. Просто чужая.

Женя написала на третий день. Реставратор. «Люблю вашего Джема — у него добрые глаза». Глаза у Джема и правда добрые. Тут я не соврал ни на грамм.

Мы переписывались две недели. Она спрашивала про Исландию — я отвечал Ларисиными гейзерами. Про гитару — писал, что по вечерам берусь за струны (за стенкой). Про Довлатова говорили долго, и я, скажу без ложной скромности, выкручивался с блеском. Пересказывал жену.

Встретиться условились в кофейне на Марата. У окна.

Я узнал ее сразу. Не по фотографии — по лицу. Так смотрят люди, которым сейчас предстоит что-то объяснять.

— Вы меньше, чем на карточке, — сказала она вместо здравствуйте.

— И вы, — сказал я.

Сели. Помолчали.

— Слушайте, — сказала она наконец. — Я должна признаться. Реставратор — это моя сестра. Ольга. И собака ее. И мастерская, где я на фото в фартуке, — тоже ее. Я бухгалтер. В управляющей компании. Считаю ваши квитанции.

Я отставил ложечку.

— А Исландия? — спросил зачем-то.

— Ольга. Она вообще везде была. Молодец она.

И тогда я рассказал ей про Джема. Про Костю за стенкой. Про Ларису с гейзерами. Про бывшую жену, которая читала за меня Довлатова.

Мы сидели друг напротив друга — два человека, собранные из чужих деталей. Как из конструктора, в котором не хватило своих.

Все в наших анкетах было правдой. И ни слова — про нас.

— Значит, ничего этого нет, — сказала она.

— Ничего, — согласился я. — Есть я. Корректор. И вы. Бухгалтер.

Она подумала.

— В общем-то, негусто.

— Негусто, — сказал я.

Врать больше было нечем. Все чужое кончилось, осталось одно свое — а его было мало, и оно молчало.

Через неделю мы пошли гулять. Без собаки. Собака была у брата.

Шли долго. По-настоящему долго, не как в анкете. И, странное дело, — говорить оказалось не о чем и одновременно обо всем. Потому что впервые за месяц мы оба ничего из себя не изображали.

Это, если разобраться, и было единственной правдой во всей истории. Что нас двое. И что мы — вот такие. Мелким шрифтом, без фотографии.