Абонент временно доступен

Телефон зазвонил в полтретьего ночи.

Валентин не спал. Он вообще спал плохо весь этот год — лежал, смотрел в потолок, считал трещины. Их было три. Одна свежая, от соседей сверху, которые в июне затеяли ремонт и, кажется, решили пробить пол насквозь.

Номер незнакомый. Восьмерка, потом длинная каша цифр, каких у нормальных людей не бывает.

В такое время звонят или с бедой, или разводилы. Он взял — привычка. Тридцать лет на подстанции: если звонят ночью, значит где-то рвануло и надо ехать.

— Валь. Ты форточку опять не закрыл, я чувствую.

Он сел на кровати так резко, что в пояснице стрельнуло.

Голос Люды.

Не похожий — ее. С этой ленцой на концах слов, с придыханием, будто она говорит и одновременно улыбается чему-то своему, чего ты не видишь.

— Кто это, — сказал он. Не вопросом. В горле встал ком, сухой и колючий, как будто он глотнул песку.

Короткие гудки.

Валентин просидел до утра с телефоном в руке. Перезвонить нельзя было — номер не набирался, писало «вызов невозможен». Он и не хотел, если честно. Он боялся.

Утром решил: развод. Мошенники теперь все умеют — надергали где-то ее голос из старых видео, нейросеть, то-се. Сейчас начнут вымогать. Ждал требований. Их не было.

Через три дня она позвонила снова. В обед.

— Ты суп-то ешь или опять всухомятку? По голосу слышу, что всухомятку.

— Люда, — сказал он и сам испугался, что назвал ее по имени. — Люда, это ты?

— А кто ж еще, — фыркнула она. И повесила трубку. Она всегда так делала — говорила свое и вешала, будто разговор это дело, а не посиделки.

Вот тут его и накрыло. Не страх. Что-то другое.

Он перестал выключать звук. Носил телефон в нагрудном кармане, у сердца, как дурак. Она звонила редко — раз в два-три дня, всегда коротко. Никогда не отвечала на его слова толком, будто слышала через раз. Спрашивала про форточку. Про то, надел ли он шерстяные носки. Один раз спела кусок песни, которую напевала всю их жизнь, — и оборвала на середине, как всегда обрывала, потому что дальше слов не помнила.

Все было ее. До мурашек.

Потом он начал замечать странное.

Она... училась. В первых звонках говорила будто из пустоты — общие фразы, форточка, носки, суп. А к осени стала называть вещи, которых мошенник знать не мог. Что кран на кухне подтекает — а он и вправду подтекал. Что Валентин бросил курить и снова начал — а он и вправду, тайком, на балконе.

Вот тут скептик в нем проснулся окончательно.

Он сел за старый ноутбук сына и полез искать. Набрал: «звонки голосом умершего». И нашел. Сервис назывался просто — «Голос». Годовая подписка. Реконструкция речи покойного из архива записей, сообщений, видео. Только входящие. Позвонить обратно нельзя — «во избежание нездоровой привязанности», как деликатно писали в разделе вопросов. Чем больше исходного материала загружено, тем богаче речь и тем чаще звонки.

Чем больше материала.

Значит, кто-то этот материал грузил. Кто-то платил. Валентин полез в приложение банка — не свое, а общее, семейное, к которому у них с сыном был один счет «на всякий случай». И увидел.

Списания. Каждый месяц. «GOLOS podpiska». С карты Кирилла.

Сын приехал в субботу, как обычно, с рюкзаком грязного белья и голодными глазами студента. Валентин дождался, пока тот наестся, и молча положил на стол телефон. Экраном вверх. Как улику.

— Ты, — сказал он.

Кирилл покраснел. Он краснел ушами, весь, до корней волос — как Люда. Пацан все детство это ненавидел.

— Пап, я хотел... Я думал, тебе легче будет.

— Ты записывал мать?

И вот тут парень сломался. Не заплакал — просто осел, будто из него разом выпустили воздух.

— Она же знала, что уходит, — сказал он тихо, глядя в стол. — С весны знала. И я к ней в палату каждый день — с телефоном. Говорил: мам, расскажи про свадьбу. Расскажи, как вы с папой поругались из-за холодильника. Спой. А она понимала, зачем я. Все понимала. И наговаривала. Специально. Она даже... пап, она наговорила отдельно. Поздравления. На твой день рождения. На Новый год. На вашу годовщину. Сказала: пусть думает, что я где-то рядом, ему так надо, он без меня не сдюжит.

Валентин сидел и не мог вдохнуть.

Вот почему она «умнела». Кирилл не сразу все загрузил. Он подкладывал записи по чуть-чуть — месяц за месяцем, чтобы растянуть. Чтобы у отца эта тонкая ниточка не оборвалась разом. Про кран, про курево — это Кирилл дописывал в приложение сам, «условия»: если папа скажет то-то, пусть она ответит про кран. Он вел ее. Как ведут за руку.

— Там еще осталось, — сказал сын. — Немного. Она... велела приберечь одну на потом.

Телефон зазвонил.

Они оба уставились на него. Число на календаре — двадцать шестое. Годовщина. Тридцать два года, как они с Людой расписались в душном загсе, и она весь день боялась, что дождь испортит прическу.

Валентин взял.

— Ну что, старый, — сказала Люда. Голос был другой — не бытовой, а теплый, собранный, будто она долго готовилась. — Раз ты это слышишь, значит, меня уже нет, а ты сидишь и раскисаешь. Прекращай. Носки надень. Форточку закрой. И Кирюху не ругай — он хороший мальчик, он все это ради тебя. Я тебя, дурака, любила. Люблю. Тут разницы во времени нет.

Пауза.

— Все. Больше не звони мне, ешь суп.

Короткие гудки.

Валентин долго держал телефон у уха, слушая пустоту, которая была ее пустотой. Потом положил трубку на стол. Экраном вниз.

— Спасибо, — сказал он сыну. И, помолчав: — Суп будешь? Есть суп. Настоящий.