155 лет Теодору Драйзеру: роман об убийстве, который чуть не похоронил его карьеру

Драйзера не запрещали власти. Его запрещали издатели — свои же, из трусости.

Теодор Драйзер родился 27 августа 1871 года в Индиане, в семье, где на двенадцать детей приходилось одно пальто на выход и вечная нехватка денег. Отец — набожный католик-неудачник, вечно прогоравший на фабриках. Мать — суеверная, добрая, полуграмотная. Из этой смеси нищеты и суеверий вырос писатель, которого потом обвинят в отсутствии стиля — и который переживёт всех своих обвинителей.

Вот тут начинается странное. В 1900 году Драйзер написал «Сестру Керри» — роман о девушке, которая приезжает в Чикаго, спит с женатым мужчиной, ворует деньги у другого, и в итоге не просто не наказана судьбой, а преуспевает. Для американской литературы того времени это было немыслимо: грешница обязана страдать, иначе откуда мораль. Издательство Doubleday, Page & Co. приняло рукопись, договор подписали. А потом книгу прочитала жена издателя, миссис Дублдей. И пришла в ужас.

Итог: тираж — около тысячи экземпляров. Почти без рекламы. Часть книг вообще не поступила в продажу.

Фрэнк Дублдей, по легенде, пытался расторгнуть контракт — не вышло, юридически он был обязан издать. Так и издал: тихо, стыдливо, будто хоронил, а не публиковал. Драйзер после этого десять лет писал в нищете, работал редактором женских журналов (сам феминизма не особо жаловал, но деньги есть деньги), пережил нервный срыв. Книга, которая позже войдёт в топ-100 романов XX века по версии Modern Library, чуть не убила карьеру автора в зародыше. Ирония на грани цинизма.

Дальше — хуже и лучше одновременно. В 1925-м выходит «Американская трагедия» — почти документальный пересказ реального дела: в 1906 году некий Честер Джиллетт утопил беременную любовницу в озере, чтобы жениться на богатой невесте. Драйзер взял стенограммы суда, газетные вырезки — и переписал их в восемьсот с лишним страниц социального приговора всей американской мечте. Не мужчина плохой, говорил роман; плохая — система, которая учит, что подняться можно только по головам.

Бостон книгу запретил. Полностью. Издателя судили — за непристойность, хотя непристойности, по сути, не было ни строчки: только методичное, холодное описание того, как амбиция убивает совесть.

А ведь до этого был ещё «Финансист» — 1912 год, первая часть трилогии о Фрэнке Каупервуде, списанном с реального магната Чарльза Йеркса. Хищник, циник, разрушитель чужих судеб; Драйзер не осуждал его прямо — он просто показывал механику, как работают деньги в Америке, шестерёнка за шестерёнкой. Читателям стало не по себе. Не потому что герой плохой. Потому что он узнаваемый.

Стиль Драйзера при этом ругали все, кому не лень. Хемингуэй называл его прозу неуклюжей, тяжеловесной, будто кирпичи ворочает. И, честно, отчасти был прав — фразы у Драйзера действительно громоздкие, с повторами и длиннотами. Зато Г. Л. Менкен, главный критик эпохи, защищал его яростно: мол, да, неуклюже, зато честно, зато без глянца и вранья про американскую мечту. Спор этот, по сути, не закрыт до сих пор.

Под конец жизни Драйзер вообще ушёл в политику — сочувствовал СССР, ездил в Москву в 1927-м, писал разгромные очерки про капитализм. ФБР завело на него дело. За несколько недель до смерти в 1945-м он вступил в Коммунистическую партию США — жест то ли отчаяния, то ли принципа, историки спорят до сих пор.

А теперь — самое интересное. Синклер Льюис, первый американец, получивший Нобелевку по литературе, в своей нобелевской речи 1930 года прямо сказал: если бы не Драйзер, проложивший дорогу через цензуру и издательскую трусость, никто из них — ни Льюис, ни Фицджеральд, ни Хемингуэй — не смог бы писать так, как писали. Драйзера считают отцом американского натурализма; без него нет ни «Гроздьев гнева» Стейнбека, ни жёсткого социального письма Дос Пассоса, ни поздних романов Мейлера.

Вот и вопрос на засыпку: писатель, которого при жизни называли неуклюжим ремесленником без стиля, оказался едва ли не единственным, кто честно описал, как на самом деле работает американская мечта — через грязь, через компромиссы, через утопленницу в озере. Может, стиль тут и правда был не главным.