1288 слов в одном предложении: расследование главной аномалии американской литературы

Ровно 64 года назад, шестого июля, в миссисипском захолустье под названием Байхейлия закончилась жизнь человека, которого при жизни считали то гением, то позором нации, то просто местным пьяницей с претензиями. Звали его Уильям Фолкнер. И да — это тот самый тип, который однажды умудрился впихнуть в одно предложение 1288 слов. Не абзац. Не главу. Предложение.

Проверьте сами. Откройте «Авессалом, Авессалом!», найдите шестую главу — и считайте точки. Их там почти нет.

Фолкнер, будучи человеком южным до мозга костей — то есть упрямым, гордым и патологически привязанным к земле, которая его прокормила и она же изрядно подвела, — придумал округ Йокнапатофа: клочок вымышленной миссисипской земли размером с почтовую марку, куда он поселил несколько поколений одних и тех же семей, заставив их рожать, спиваться, судиться и хоронить друг друга на протяжении пятнадцати романов подряд. География не совпадает с реальной картой штата ни на сантиметр. Зато совпадает с чем-то куда более важным — с ощущением места, которое въедается в кожу и не отпускает, сколько бы ты ни переезжал.

«Шум и ярость» — книга, которую бросают на середине девять читателей из десяти. И правильно делают, если честно: первая часть написана от лица умственно отсталого тридцатитрёхлетнего Бенджи, у которого в голове нет ни хронологии, ни причинно-следственных связей — только запахи, обрывки фраз тридцатилетней давности и один и тот же луг, который то есть, то нет. Там не до сюжета в привычном смысле. Там агония целой семьи Компсонов, снятая с самой неудобной камеры, какую только можно вообразить.

Зачем так писать? А затем, что жизнь и правда не структурирована как учебник. Она путаная, спазматическая, полная провалов памяти и внезапных озарений посреди самых обычных дел.

«Когда я умирала» он написал за шесть недель, работая ночным сторожем на электростанции — сидя на тачке с углём, при свете фонаря, между обходами. Пятнадцать рассказчиков, включая покойницу, которая говорит из гроба одну строчку: «Меня зовут Джул». Издатели того времени такое не то что не понимали — они пугались.

Нобелевку ему дали в 1949-м, с опозданием, промямлив что-то дежурное про «выдающийся и самобытный вклад в развитие современного американского романа», хотя настоящую причину знали немногие: этот пьющий южанин из штата, который остальная Америка старалась не замечать, изобрёл способ писать сознание изнутри, а не описывать его снаружи. До Фолкнера поток сознания был приёмом Джойса — чем-то европейским, интеллектуальным, дистиллированным. После Фолкнера это стало языком, на котором можно с одинаковой достоверностью рассказать историю фермера, потерявшего мула, и историю Компсона, потерявшего рассудок.

Габриэль Гарсиа Маркес признавался, что «Сто лет одиночества» без Йокнапатофы просто не случились бы — учился строить мифологию из одного захолустного места именно у него. Тони Моррисон писала диссертацию про Фолкнера ещё в университете, а потом всю жизнь спорила с его призраком в собственных романах: согласна не во всём, но метод взяла себе. Кормак Маккарти, ненавидевший знаки препинания почти так же сильно, как Фолкнер любил заплетать предложения в косички, — прямой наследник по мужской линии.

Даже сериалы это чувствуют. Нелинейный монтаж, ненадёжный рассказчик, три таймлайна одновременно — привет от миссисипского затворника, который умер за пятнадцать лет до того, как это стало модно называть «нарративной сложностью».

Мода, впрочем, ему было плевать.

Он и сам говорил про себя без ложной скромности — мол, если не хватит таланта, возьмёт амбицией; интервью 1956 года, где он бросает эту фразу как будто между делом, до сих пор цитируют студенты филфака, которые в три часа ночи пытаются дочитать «Авессалома» к семинару и ненавидят автора всей душой. Правильная реакция, между прочим. Фолкнера и не нужно любить с первой страницы — его нужно перетерпеть, а уже потом, если повезёт, накроет.

Шестьдесят четыре года прошло. Округ Йокнапатофа так и остался на карте — вымышленной, но по факту куда более реальной, чем половина настоящих городков Миссисипи, которые никто, кроме местных, и не вспомнит. А то самое предложение на 1288 слов? Оно по-прежнему там, никем не побитое, — торчит из шестой главы, как заноза, которую сто раз пытались вытащить и каждый раз бросали на середине. Совсем как саму книгу.