第7章 共13章

Конец Чарльза Огастеса Милвертона

Прошло уже немало лет с тех пор, как разыгрались события, о которых я собираюсь рассказать, и всё же я приступаю к ним не без колебаний. Долгое время невозможно было предать эти факты огласке, даже соблюдая величайшую сдержанность и осмотрительность; но теперь главное действующее лицо этой истории недосягаемо для человеческого суда, и, при должной осторожности, рассказ можно вести так, чтобы никому не причинить вреда. В нём запечатлён совершенно исключительный случай как в жизни мистера Шерлока Холмса, так и в моей собственной. Читатель простит меня, если я скрою дату и прочие подробности, по которым он мог бы установить, о каком именно происшествии идёт речь.

В тот холодный, морозный зимний вечер мы с Холмсом вернулись около шести часов с одной из наших вечерних прогулок. Когда Холмс прибавил света в лампе, отблеск упал на карточку, лежавшую на столе. Он бросил на неё взгляд, а затем, издав возглас отвращения, швырнул её на пол. Я поднял её и прочёл:

ЧАРЛЬЗ ОГАСТЕС МИЛВЕРТОН, Эпплдор-Тауэрс, Хэмпстед. Агент.

— Кто это? — спросил я.

— Худший человек в Лондоне, — ответил Холмс, усаживаясь и вытягивая ноги к огню. — Нет ли чего на обороте?

Я перевернул карточку.

— «Зайду в 6:30. — Ч. О. М.», — прочитал я.

— Гм! Скоро явится. Скажите, Уотсон, не пробегал ли у вас по спине холодок, когда вы стояли перед змеями в зверинце и глядели на этих скользких, извивающихся, ядовитых тварей с мёртвыми глазами и злобными плоскими мордами? Так вот, именно такое чувство вызывает у меня Милвертон. За свою карьеру я имел дело с полусотней убийц, но и худший из них не внушал мне того отвращения, какое я питаю к этому субъекту. И всё же мне не отвертеться от переговоров с ним — более того, он придёт сюда по моему приглашению.

— Но кто же он такой?

— Сейчас расскажу, Уотсон. Это король всех шантажистов. Помоги небо тому мужчине, а тем паче той женщине, чья тайна и чьё доброе имя попадут во власть Милвертона! С улыбкой на лице и мраморным сердцем он будет выжимать и выжимать, пока не выжмет их досуха. Этот малый по-своему гениален и мог бы преуспеть в каком-нибудь более почтенном ремесле. Действует он так: даёт понять, что готов платить весьма щедрые суммы за письма, компрометирующие людей богатых и знатных. Товар этот он получает не только от вероломных лакеев и горничных, но нередко и от благовоспитанных негодяев, сумевших завоевать доверие и привязанность доверчивых женщин. Скупостью он не грешит. Мне доподлинно известно, что он заплатил семьсот фунтов лакею за записку в две строчки, и что следствием этого стала гибель знатного семейства. Всё, что попадает на этот рынок, стекается к Милвертону, и в нашем огромном городе сотни людей бледнеют при одном упоминании его имени. Никто не знает, где настигнет его хватка, ибо он слишком богат и слишком хитёр, чтобы жить сегодняшним днём. Он способен держать карту в рукаве годами, чтобы разыграть её в тот миг, когда ставка сулит наибольший выигрыш. Я сказал, что он худший человек в Лондоне, и спрошу вас: как можно сравнить головореза, что в приступе ярости оглушает дубиной своего приятеля, с этим субъектом, который методично и не спеша терзает душу и выматывает нервы, лишь бы прибавить золота в свои и без того разбухшие мешки?

Мне редко доводилось слышать, чтобы мой друг говорил с таким жаром.

— Но ведь этот малый, — сказал я, — наверняка не может ускользнуть от рук правосудия?

— Формально — несомненно, а на деле — увы. Что за прок женщине, скажем, упрятать его на несколько месяцев в тюрьму, если следом тотчас грянет её собственная гибель? Его жертвы не смеют дать сдачи. Вот если бы он взялся шантажировать невинного человека, тогда мы бы его прищучили; но он хитёр, как сам дьявол. Нет, нет, придётся искать иные способы борьбы с ним.

— А зачем он придёт сюда?

— Потому что знатная клиентка вверила мне своё горестное дело. Это леди Ева Блэкуэлл, самая прекрасная дебютантка минувшего сезона. Через две недели ей предстоит обвенчаться с графом Дувркортом. У этого дьявола есть несколько неосторожных писем — всего лишь неосторожных, Уотсон, не более, — которые она писала одному небогатому молодому сквайру в провинции. Их довольно, чтобы расстроить помолвку. Милвертон отошлёт эти письма графу, если ему не заплатят крупную сумму. Мне поручено встретиться с ним и — выговорить условия как можно выгоднее.

В этот самый миг внизу, на улице, раздался стук и грохот. Выглянув, я увидел роскошную карету, запряжённую парой; яркий свет фонарей играл на лоснящихся крупах породистых гнедых. Лакей отворил дверцу, и из кареты вышел невысокий, полный человек в косматой шубе на каракуле. Минуту спустя он был уже в комнате.

Чарльзу Огастесу Милвертону было лет пятьдесят; у него была большая, умная голова, круглое, пухлое, безволосое лицо, застывшая улыбка, никогда не сходившая с губ, и два острых серых глаза, ярко поблёскивавших за широкими очками в золотой оправе. В его облике было что-то от добродушия мистера Пиквика, и портили это впечатление лишь неискренность застывшей улыбки да жёсткий блеск беспокойных, пронизывающих глаз. Голос его был столь же ровен и вкрадчив, как и его лицо, когда он приблизился, протягивая пухлую ручку и бормоча сожаления о том, что не застал нас в первый свой визит. Холмс не обратил внимания на протянутую руку и глядел на него с лицом, точно высеченным из гранита. Улыбка Милвертона стала шире; он пожал плечами, снял шубу, с превеликой неторопливостью сложил её на спинку стула и уселся.

— Этот джентльмен? — сказал он, кивнув в мою сторону. — Благоразумно ли это? Уместно ли?

— Доктор Уотсон — мой друг и товарищ.

— Прекрасно, мистер Холмс. Я возразил единственно в интересах вашей клиентки. Дело столь щекотливое…

— Доктор Уотсон уже осведомлён о нём.

— Тогда перейдём к делу. Вы говорите, что действуете от имени леди Евы. Уполномочила ли она вас принять мои условия?

— Каковы ваши условия?

— Семь тысяч фунтов.

— А в противном случае?

— Дорогой сэр, мне мучительно об этом говорить, но, если деньги не будут уплачены четырнадцатого, то восемнадцатого свадьбы, разумеется, не будет. — Его несносная улыбка сделалась ещё самодовольнее.

Холмс на мгновение задумался.

— Мне сдаётся, — произнёс он наконец, — что вы принимаете за верное слишком многое. Я, разумеется, знаком с содержанием этих писем. Моя клиентка непременно поступит так, как я ей посоветую. А я посоветую ей рассказать всю историю будущему мужу и довериться его великодушию.

Милвертон усмехнулся.

— Вы, как видно, не знаете графа, — сказал он.

По растерянному лицу Холмса я ясно понял, что граф ему знаком.

— Что дурного в этих письмах? — спросил он.

— Они игривы — весьма игривы, — ответил Милвертон. — Леди была очаровательной корреспонденткой. Но, смею вас заверить, граф Дувркорт не сумеет оценить их по достоинству. Впрочем, коль скоро вы полагаете иначе, оставим это. Дело чисто коммерческое. Если вы считаете, что в интересах вашей клиентки будет передать эти письма в руки графа, то заплатить столь крупную сумму за их возвращение было бы с вашей стороны сущим безрассудством. — Он поднялся и схватил свою каракулевую шубу.

Холмс посерел от гнева и унижения.

— Погодите, — сказал он. — Вы слишком торопитесь. Разумеется, мы приложим все усилия, чтобы избежать скандала в столь деликатном деле.

Милвертон снова опустился в кресло.

— Я не сомневался, что вы взглянете на это именно так, — промурлыкал он.

— Вместе с тем, — продолжал Холмс, — леди Ева небогата. Уверяю вас, что и две тысячи фунтов истощили бы её средства, а названная вами сумма попросту ей не по силам. А потому прошу вас умерить ваши требования и вернуть письма за ту цену, что я назначаю; это, поверьте, самое большее, что вам удастся получить.

Улыбка Милвертона стала ещё шире, а глаза лукаво блеснули.

— Мне известно, что вы говорите правду о средствах этой дамы, — сказал он. — Но в то же время вы должны признать, что канун свадьбы — весьма подходящая пора для того, чтобы друзья и родня приложили ради неё некоторое усилие. Быть может, они в затруднении, какой подарок к свадьбе выбрать. Так позвольте же уверить их, что эта скромная связка писем доставит больше радости, чем все канделябры и маслёнки Лондона, вместе взятые.

— Это невозможно, — сказал Холмс.

— Ах, боже мой, боже мой, какая досада! — воскликнул Милвертон, доставая пухлый бумажник. — Не могу не думать, что дамы поступают опрометчиво, не желая сделать над собой усилие. Взгляните-ка! — Он поднял вверх записку с гербом на конверте. — Это принадлежит… ну, пожалуй, не вполне честно называть имя до завтрашнего утра. Но к тому часу оно уже будет в руках супруга этой дамы. И всё оттого, что она не желает раздобыть жалкую сумму, которую могла бы выручить, обратив свои бриллианты в подделку. Какая жалость! Помните ли вы внезапный разрыв помолвки между достопочтенной мисс Майлз и полковником Доркингом? Всего за два дня до свадьбы в «Морнинг пост» появилась заметка о том, что всё расстроилось. А почему? Это почти невероятно, но вопрос решила бы ничтожная сумма в тысячу двести фунтов. Ну не прискорбно ли? И вот я вижу, что вы, человек рассудительный, торгуетесь из-за условий, когда на карту поставлены будущее и честь вашей клиентки. Вы удивляете меня, мистер Холмс.

— Я говорю правду, — ответил Холмс. — Таких денег не найти. Право же, не лучше ли вам взять солидную сумму, которую я предлагаю, нежели погубить будущность этой женщины, что не принесёт вам ровно никакой выгоды?

— Тут вы ошибаетесь, мистер Холмс. Огласка принесла бы мне немалую выгоду — пусть и косвенную. У меня зреет восемь или десять подобных дел. Если между ними разнесётся молва, что я жестоко расправился с леди Евой, все они сделаются куда сговорчивее. Улавливаете мою мысль?

Холмс вскочил с кресла.

— Зайдите ему за спину, Уотсон! Не выпускайте его! Итак, сэр, покажите-ка нам содержимое этой записной книжки.

Милвертон проворно, как крыса, скользнул в угол комнаты и встал спиной к стене.

— Мистер Холмс, мистер Холмс, — проговорил он, распахнув полу сюртука и показав рукоять крупного револьвера, торчавшую из внутреннего кармана. — Я ожидал, что вы предпримете нечто оригинальное. Но подобное проделывали столько раз — и что путного из этого выходило? Уверяю вас, я вооружён до зубов и вполне готов пустить оружие в ход, зная, что закон меня поддержит. К тому же ваше предположение, будто я стану возить письма при себе в записной книжке, совершенно ошибочно. Я не поступил бы так глупо. А теперь, господа, у меня нынче вечером назначено ещё одно-два свидания, а до Хэмпстеда путь неблизкий. — Он шагнул вперёд, взял свою шубу, положил руку на револьвер и повернулся к двери. Я схватил стул, но Холмс покачал головой, и я поставил его обратно. С поклоном, с улыбкой, с лукавым блеском в глазах Милвертон вышел из комнаты, а несколько мгновений спустя мы услышали, как хлопнула дверца кареты и застучали колёса — он уехал.

Холмс сидел у камина недвижно, глубоко засунув руки в карманы брюк, уронив подбородок на грудь и устремив взгляд на тлеющие угли. С полчаса он молчал и не шевелился. Затем, жестом человека, принявшего решение, он вскочил на ноги и прошёл в свою спальню. Немного погодя из спальни вышел молодой рабочий развязного вида, с козлиной бородкой, ухарский малый; прежде чем спуститься на улицу, он раскурил от лампы свою глиняную трубку. — Я вернусь, Уотсон, но не знаю когда, — сказал он и растворился в ночи. Я понял, что он начал свою кампанию против Чарльза Огастеса Милвертона, но и не подозревал, какой странный оборот суждено было принять этой кампании.

Несколько дней Холмс в этом наряде уходил и приходил в любой час, но, кроме замечания, что время своё он проводит в Хэмпстеде и что оно не пропадает даром, я ничего не знал о его занятиях. Наконец однажды, ненастным, бурным вечером, когда ветер визжал и колотился в окна, он вернулся из последней своей вылазки и, сбросив маскировку, уселся у камина и от души рассмеялся своим беззвучным, внутренним смехом.

— Вы ведь не назвали бы меня человеком, склонным к женитьбе, Уотсон?

— Нет, разумеется!

— Тогда вам будет любопытно узнать, что я обручён.

— Дружище! Поздравля…

— С горничной Милвертона.

— Боже правый, Холмс!

— Мне нужны были сведения, Уотсон.

— Но не зашли ли вы слишком далеко?

— Это был совершенно необходимый шаг. Я — водопроводчик по имени Эскотт, дела у меня идут в гору. Каждый вечер я прогуливался с нею и вёл беседы. Боже, что это были за беседы! Однако я выведал всё, что мне требовалось. Дом Милвертона я знаю теперь как свои пять пальцев.

— Но как же девушка, Холмс?

Он пожал плечами.

— Тут ничего не поделаешь, дорогой мой Уотсон. Приходится разыгрывать свои карты как можно лучше, когда на кону такая ставка. Впрочем, я рад сообщить, что у меня есть ненавистный соперник, который наверняка отобьёт её у меня, едва я поверну спину. Какая нынче дивная ночь!

— Вам нравится такая погода?

— Она как нельзя лучше отвечает моим целям. Уотсон, я намерен нынче ночью обокрасть дом Милвертона.

У меня перехватило дыхание, и по коже пробежал холод при этих словах, произнесённых медленно, с сосредоточенной решимостью. Как вспышка молнии в ночи разом высвечивает каждую подробность дикого пейзажа, так и я в единый миг словно увидел все возможные последствия подобной затеи — разоблачение, поимку, славную карьеру, обрывающуюся непоправимым крахом и позором, самого моего друга во власти отвратительного Милвертона.

— Ради всего святого, Холмс, подумайте, что вы делаете, — воскликнул я.

— Дорогой мой друг, я всё взвесил самым тщательным образом. Я никогда не поступаю опрометчиво и не избрал бы столь решительный и, признаться, столь опасный путь, будь возможен любой другой. Взглянем на дело ясно и без предвзятости. Полагаю, вы согласитесь, что поступок этот нравственно оправдан, пусть формально и преступен. Взломать его дом — не более чем силою отнять у него записную книжку, а в этом деле вы и сами готовы были мне помочь.

Я мысленно взвесил его слова.

— Да, — сказал я, — это нравственно оправдано, покуда мы не берём ничего, кроме того, что служит для беззаконной цели.

— Именно. А раз это нравственно оправдано, мне остаётся лишь взвесить вопрос личного риска. Но разве джентльмену пристало придавать этому большое значение, когда дама отчаянно нуждается в его помощи?

— Вы окажетесь в весьма двусмысленном положении.

— Что ж, это тоже часть риска. Иного способа вернуть эти письма попросту нет. У несчастной леди нет денег, и нет среди её близких никого, кому она могла бы довериться. Завтра истекает последний срок отсрочки, и, если мы не добудем письма нынче ночью, этот негодяй сдержит слово и погубит её. А потому я должен либо оставить свою клиентку на произвол судьбы, либо разыграть эту последнюю карту. Между нами говоря, Уотсон, это своего рода спортивный поединок между этим Милвертоном и мной. Первый обмен ударами, как вы видели, остался за ним, но моё самоуважение и моя репутация требуют довести бой до конца.

— Что ж, мне это не по душе, но, видно, так тому и быть, — сказал я. — Когда выступаем?

— Вы не пойдёте.

— Тогда и вы не пойдёте, — заявил я. — Даю вам честное слово — а я в жизни не нарушал его, — что возьму кэб, поеду прямиком в полицейский участок и выдам вас, если вы не позволите мне разделить с вами это приключение.

— Вы ничем не сможете мне помочь.

— Почём вы знаете? Никому не ведомо, как обернётся дело. Как бы то ни было, решение моё принято. Самоуважение и даже репутация есть не у вас одного.

Холмс поначалу нахмурился с досадой, но лицо его прояснилось, и он хлопнул меня по плечу.

— Ну хорошо, хорошо, дорогой друг, пусть будет по-вашему. Мы делили эту комнату не один год, и было бы забавно, если бы под конец мы разделили и одну камеру. Знаете, Уотсон, не скрою от вас: мне всегда думалось, что из меня вышел бы весьма ловкий преступник. Вот он, случай всей моей жизни на этом поприще. Взгляните! — Он достал из ящика аккуратный кожаный футляр и, раскрыв его, показал мне несколько сверкающих инструментов. — Это первоклассный, по последнему слову техники, взломщицкий набор: никелированная фомка, стеклорез с алмазным остриём, отмычки на все случаи и все новейшие усовершенствования, каких требует поступь цивилизации. А вот и мой потайной фонарь. Всё в полном порядке. Есть ли у вас бесшумная обувь?

— У меня есть теннисные туфли на резиновой подошве.

— Превосходно! А маска?

— Я смогу смастерить пару из чёрного шёлка.

— Я вижу, у вас недюжинная природная склонность к подобным делам. Отлично, изготовьте маски. Перед выходом мы поужинаем чем-нибудь холодным. Сейчас половина десятого. В одиннадцать мы доедем до Чёрч-Роу. Оттуда четверть часа ходьбы до Эпплдор-Тауэрс. За дело мы примемся ещё до полуночи. Милвертон спит крепко и ложится ровно в половине одиннадцатого. Если повезёт, к двум мы будем дома, а письма леди Евы — у меня в кармане.

Мы с Холмсом облачились в вечерние костюмы, дабы сойти за двух театралов, возвращающихся домой. На Оксфорд-стрит мы взяли двухколёсный кэб и поехали по некоему адресу в Хэмпстеде. Там мы расплатились с извозчиком и, застегнув пальто до подбородка, ибо стоял пронизывающий холод и ветер, казалось, продувал нас насквозь, зашагали вдоль края пустоши.

— Дело это требует деликатного обращения, — заметил Холмс. — Бумаги хранятся в сейфе, в его кабинете, а кабинет служит прихожей к спальне. С другой стороны, как все эти дородные коротышки, живущие в своё удовольствие, он спит непробудным сном. Агата — так зовут мою невесту — говорит, что среди прислуги ходит шутка, будто хозяина невозможно добудиться. У него есть секретарь, преданный его интересам, который целыми днями не отлучается из кабинета. Оттого-то мы и идём ночью. Вдобавок есть у него препротивная собака, что рыщет по саду. Последние два вечера я встречался с Агатой допоздна, и она запирает пса, чтобы дать мне свободный путь. Вот и дом — тот большой, в глубине собственного парка. В калитку — теперь направо, среди лавров. Пожалуй, здесь мы и наденем маски. Видите, ни в одном окне ни проблеска света, и всё складывается как нельзя лучше.

С чёрными шёлковыми повязками на лицах, превратившими нас в двух самых свирепых злодеев Лондона, мы прокрались к безмолвному, мрачному дому. Вдоль одной его стороны тянулась своего рода веранда, выложенная плиткой, с несколькими окнами и двумя дверями.

— Вот его спальня, — прошептал Холмс. — Эта дверь ведёт прямо в кабинет. Она подошла бы нам лучше всего, но она заперта на замок да ещё на засов, и, отпирая её, мы наделали бы слишком много шуму. Обойдём сюда. Тут есть оранжерея, что сообщается с гостиной.

Оранжерея была заперта, но Холмс вырезал круг стекла и повернул ключ изнутри. Мгновение спустя он затворил за нами дверь, и мы сделались преступниками в глазах закона. Тёплый, спёртый воздух оранжереи и густой, дурманящий аромат экзотических растений схватили нас за горло. Он взял меня за руку в темноте и стремительно повёл мимо зарослей кустов, что задевали нас по лицу. Холмс обладал замечательной, тщательно развитой способностью видеть в темноте. По-прежнему держа меня за руку, он отворил дверь, и я смутно ощутил, что мы вошли в большую комнату, где не так давно курили сигару. Он ощупью пробрался между мебелью, открыл ещё одну дверь и затворил её за нами. Протянув руку, я нащупал несколько пальто, висевших на стене, и понял, что нахожусь в коридоре. Мы прошли по нему, и Холмс очень осторожно отворил дверь по правую руку. Что-то метнулось на нас, и сердце моё подскочило к горлу, но я едва не рассмеялся, поняв, что это всего лишь кошка. В этой новой комнате горел камин, и снова воздух был тяжёл от табачного дыма. Холмс вошёл на цыпочках, подождал, пока я последую за ним, а затем очень тихо притворил дверь. Мы очутились в кабинете Милвертона, а портьера в дальнем конце обозначала вход в его спальню.

Камин пылал ярко, и комната была освещена его отблесками. У самой двери я заметил блеск электрического выключателя, но включать свет было ни к чему, даже если бы это было безопасно. По одну сторону камина висела тяжёлая штора, скрывавшая эркерное окно, которое мы видели снаружи. По другую сторону была дверь, сообщавшаяся с верандой. Посреди комнаты стоял письменный стол с вращающимся креслом из блестящей красной кожи. Напротив возвышался большой книжный шкаф, увенчанный мраморным бюстом Афины. В углу, между шкафом и стеной, стоял высокий зелёный сейф, и отблески огня играли на его начищенных медных ручках. Холмс тихо подошёл и оглядел его. Затем он подкрался к двери спальни и застыл, склонив голову набок и напряжённо прислушиваясь. Изнутри не доносилось ни звука. Тем временем мне пришло в голову, что разумно было бы обеспечить себе путь отступления через наружную дверь, и я осмотрел её. К моему изумлению, она не была ни заперта, ни задвинута на засов. Я тронул Холмса за руку, и он повернул своё лицо в маске в ту сторону. Я видел, как он вздрогнул, — он был явно удивлён не меньше моего.

— Мне это не нравится, — прошептал он, приблизив губы к самому моему уху. — Не могу взять в толк. Как бы то ни было, времени терять нельзя.

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Да, станьте у двери. Если услышите, что кто-то идёт, задвиньте засов изнутри, и мы уйдём тем же путём, каким пришли. Если же они войдут с другой стороны, мы сможем ускользнуть через эту дверь, коли дело будет сделано, или спрячемся за оконными шторами, если нет. Понятно?

Я кивнул и встал у двери. Первое чувство страха уже прошло, и теперь меня охватывал трепет более острого упоения, чем то, какое я испытывал когда-либо, будучи защитником закона, а не его нарушителем. Высокая цель нашего предприятия, сознание того, что оно бескорыстно и рыцарственно, гнусный нрав нашего противника — всё это придавало приключению азарт спортивного состязания. Отнюдь не чувствуя себя виноватым, я радовался и ликовал среди опасностей. С восхищением я наблюдал, как Холмс разворачивает футляр с инструментами и выбирает нужный с хладнокровной, научной точностью хирурга, приступающего к тонкой операции. Я знал, что вскрытие сейфов было его особым увлечением, и понимал, какую радость доставляла ему встреча с этим зелёно-золотым чудовищем, драконом, что держал в своей пасти доброе имя многих прекрасных дам. Отвернув манжеты фрака — пальто он положил на кресло, — Холмс разложил два сверла, фомку и несколько отмычек. Я стоял у средней двери, поглядывая то на одну, то на другую из остальных, готовый ко всякой неожиданности, хотя, по правде говоря, планы мои были довольно смутны насчёт того, что мне делать, если нас застигнут. Полчаса Холмс работал с сосредоточенным упорством, откладывая один инструмент, берясь за другой, обращаясь с каждым с силой и деликатностью опытного механика. Наконец я услышал щелчок, широкая зелёная дверца распахнулась, и внутри я мельком увидел множество бумажных свёртков, каждый перевязанный, запечатанный и надписанный. Холмс вынул один, но при мерцающем свете камина читать было трудно, и он достал свой маленький потайной фонарь, ибо включать электричество, когда Милвертон был в соседней комнате, было слишком опасно. Вдруг я увидел, как он замер, напряжённо прислушался и в тот же миг захлопнул дверцу сейфа, подхватил пальто, сунул инструменты в карманы и метнулся за оконную штору, знаком велев мне сделать то же.

Лишь присоединившись к нему там, я услышал то, что встревожило его более чуткий слух. Где-то в доме раздался шум. Вдалеке хлопнула дверь. Затем неясный, глухой гул сложился в размеренную поступь тяжёлых, стремительно приближавшихся шагов. Они раздавались уже в коридоре за дверью. Они смолкли у самой двери. Дверь отворилась. Раздался резкий щелчок — включили электрический свет. Дверь затворилась снова, и едкий запах крепкой сигары достиг наших ноздрей. Затем шаги продолжились — взад и вперёд, взад и вперёд, в нескольких ярдах от нас. Наконец скрипнуло кресло, и шаги стихли. Затем в замке щёлкнул ключ, и я услышал шелест бумаг.

До сих пор я не осмеливался выглянуть, но теперь осторожно раздвинул полы штор перед собой и заглянул в щель. По тому, как плечо Холмса прижималось к моему, я понял, что он разделяет мои наблюдения. Прямо перед нами, почти на расстоянии вытянутой руки, была широкая, округлая спина Милвертона. Стало очевидно, что мы совершенно неверно рассчитали его действия: он вовсе не был в спальне, а всё это время сидел в какой-то курительной или бильярдной в дальнем крыле дома, окон которого мы не видели. Его широкая, седеющая голова с блестящей плешью находилась в самой непосредственной близости от нас. Он откинулся далеко назад в красном кожаном кресле, вытянув ноги, а из угла рта под наклоном торчала длинная чёрная сигара. На нём была домашняя куртка полувоенного покроя, бордового цвета, с чёрным бархатным воротником. В руке он держал длинный юридический документ, который читал с ленивой небрежностью, пуская при этом кольца табачного дыма. В его спокойной осанке и вольготной позе не было ни малейшего намёка на скорый уход.

Я почувствовал, как рука Холмса скользнула в мою и ободряюще сжала её, словно говоря, что положение ему по силам и что на душе у него покойно. Я не был уверен, заметил ли он то, что с моего места было слишком очевидно: дверца сейфа была прикрыта неплотно, и Милвертон в любую минуту мог это увидеть. Про себя я решил, что, если по неподвижности его взгляда пойму, что он это заметил, я тотчас выскочу, наброшу ему на голову своё пальто, скручу его, а остальное предоставлю Холмсу. Но Милвертон так ни разу и не поднял глаз. Его вяло занимали бумаги в его руке, и страница за страницей переворачивались по мере того, как он следил за доводами законника. По крайней мере, думал я, покончив с документом и сигарой, он отправится к себе; но прежде, чем он дочитал одно или докурил другое, произошло нечто примечательное, что направило наши мысли в совершенно иное русло.

Несколько раз я замечал, что Милвертон поглядывал на часы, а однажды он поднялся и снова сел с жестом нетерпения. Мысль, однако, что у него может быть назначена встреча в столь странный час, не приходила мне в голову, пока до моего слуха не донёсся слабый звук с веранды за окном. Милвертон уронил бумаги и застыл в кресле. Звук повторился, а затем в дверь тихонько постучали. Милвертон встал и отворил.

— Ну, — сказал он резко, — вы опоздали почти на полчаса.

Так вот в чём было объяснение незапертой двери и ночного бдения Милвертона. Раздался тихий шелест женского платья. Я задёрнул щель между шторами, когда лицо Милвертона повернулось в нашу сторону, но теперь отважился очень осторожно приоткрыть её вновь. Он вернулся на своё место, и сигара по-прежнему торчала под дерзким углом из уголка его рта. Перед ним, в ярком свете электрической лампы, стояла высокая, стройная темноволосая женщина под вуалью, кутая подбородок в накидку. Дыхание её было частым и торопливым, и вся её гибкая фигура трепетала от сильного волнения.

— Ну что ж, — сказал Милвертон, — из-за вас, милочка, я лишился доброго ночного сна. Надеюсь, вы того стоите. Иначе как сейчас прийти вы не могли — а?

Женщина покачала головой.

— Раз не могли, значит, не могли. Если графиня — суровая госпожа, теперь у вас есть случай с ней поквитаться. Господи помилуй, девочка, чего вы так дрожите? Вот так. Возьмите себя в руки. А теперь давайте перейдём к делу. — Он достал из ящика стола записную книжку. — Вы говорите, что у вас есть пять писем, компрометирующих графиню д’Альбер. Вы хотите их продать. Я хочу их купить. Пока всё прекрасно. Остаётся лишь сойтись в цене. Разумеется, я должен буду взглянуть на письма. Если это действительно стоящие образчики… Боже правый, это вы?

Женщина, не проронив ни слова, подняла вуаль и опустила накидку с подбородка. На Милвертона глядело смуглое, красивое, с резкими чертами лицо — лицо с изогнутым носом, крутыми тёмными бровями над жёсткими, сверкающими глазами и прямым, тонкогубым ртом, застывшим в опасной улыбке.

— Это я, — сказала она, — женщина, чью жизнь вы погубили.

Милвертон рассмеялся, но в голосе его дрожал страх.

— Вы были так упрямы, — проговорил он. — Зачем вы довели меня до такой крайности? Уверяю вас, по своей воле я и мухи не обижу, но у всякого своё ремесло, а что мне оставалось делать? Я назначил цену вполне вам по средствам. Вы отказались платить.

— И тогда вы послали письма моему мужу — а он, благороднейший из живших на свете джентльменов, человек, которому я и башмаки зашнуровать была недостойна, он не выдержал, его доблестное сердце разбилось, и он умер. Вы помните ту последнюю ночь, когда я вошла в эту самую дверь и молила, просила вас о пощаде, а вы смеялись мне в лицо, как пытаетесь смеяться сейчас, вот только ваше трусливое сердце не в силах унять дрожь ваших губ. Да, вы и не думали снова увидеть меня здесь, но именно та ночь научила меня, как встретиться с вами лицом к лицу, наедине. Что ж, Чарльз Милвертон, что вы теперь скажете?

— Не воображайте, что вам удастся меня запугать, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Мне стоит лишь повысить голос, и я кликну слуг, и вас арестуют. Но я готов сделать скидку на ваш понятный гнев. Немедленно покиньте комнату тем же путём, каким пришли, и я не скажу больше ни слова.

Женщина стояла, спрятав руку на груди, и та же смертоносная улыбка играла на её тонких губах.

— Больше вы не погубите ничьих жизней, как погубили мою. Больше вы не истерзаете ничьих сердец, как истерзали моё. Я избавлю мир от ядовитой твари. Вот тебе, пёс, — и вот! — и вот! — и вот!

Она выхватила маленький блестящий револьвер и разрядила ствол за стволом в тело Милвертона, поднеся дуло на два фута к его манишке. Он отшатнулся, затем повалился грудью на стол, судорожно кашляя и цепляясь пальцами за бумаги. Потом, шатаясь, привстал, получил ещё один выстрел и рухнул на пол. «Вы меня прикончили», — крикнул он и застыл. Женщина пристально посмотрела на него и вдавила каблук в его обращённое кверху лицо. Она взглянула снова, но всё было недвижно и безмолвно. Я услышал резкий шелест, ночной воздух ворвался в жаркую комнату, и мстительница исчезла.

Никакое вмешательство с нашей стороны не спасло бы этого человека от его участи, но, когда женщина всаживала пулю за пулей в оседающее тело Милвертона, я уже готов был выскочить наружу, как вдруг ощутил на своём запястье холодную, крепкую хватку Холмса. Я понял всё, что говорил этот твёрдый, удерживающий зажим: что это не наше дело, что правосудие настигло негодяя, что у нас свои обязанности и свои цели, которых нельзя упускать из виду. Но не успела женщина выбежать из комнаты, как Холмс быстрыми, бесшумными шагами очутился у другой двери. Он повернул ключ в замке. В тот же миг мы услышали в доме голоса и топот торопливых ног. Револьверные выстрелы всполошили всех обитателей. С полнейшим хладнокровием Холмс скользнул к сейфу, набрал полные охапки связок писем и вывалил их все в огонь. Раз за разом он повторял это, пока сейф не опустел. Кто-то повернул ручку и заколотил в дверь снаружи. Холмс быстро огляделся. Письмо, ставшее вестником смерти для Милвертона, лежало на столе, всё в пятнах его крови. Холмс швырнул его в пылающую груду бумаг. Затем он вынул ключ из наружной двери, вышел вслед за мной и запер её снаружи. — Сюда, Уотсон, — сказал он, — в этом направлении мы сможем перелезть через садовую стену.

Я не поверил бы, что тревога может распространиться так стремительно. Оглянувшись, я увидел, что огромный дом весь пылает огнями. Парадная дверь была распахнута, и по подъездной аллее бежали фигуры. Весь сад кишел людьми, и один малый испустил охотничий клич, когда мы выскочили из веранды, и погнался за нами по пятам. Холмс, казалось, знал усадьбу превосходно и проворно пробирался среди рощицы молодых деревьев, я — вплотную за ним, а наш передовой преследователь пыхтел позади. Путь нам преградила стена в шесть футов, но Холмс вскочил на её верх и перемахнул. Когда я сделал то же самое, я почувствовал, как рука человека за спиной хватает меня за лодыжку, но я вырвался, поддав ногой, и вскарабкался на поросший травой гребень. Я упал ничком в какие-то кусты, но Холмс в тот же миг поставил меня на ноги, и вместе мы помчались через огромный простор Хэмпстед-Хита. Мы пробежали, полагаю, мили две, прежде чем Холмс наконец остановился и настороженно прислушался. Позади царила совершенная тишина. Мы стряхнули с хвоста преследователей и были в безопасности.

Мы уже позавтракали и курили утреннюю трубку на другой день после того замечательного приключения, которое я описал, когда в нашу скромную гостиную ввели мистера Лестрейда из Скотленд-Ярда, весьма торжественного и внушительного.

— Доброе утро, мистер Холмс, — сказал он, — доброе утро. Смею спросить, очень ли вы сейчас заняты?

— Не настолько, чтобы не выслушать вас.

— Я подумал, что, быть может, если у вас нет ничего особенного на руках, вы не откажетесь помочь нам в одном весьма примечательном деле, которое произошло не далее как прошлой ночью в Хэмпстеде.

— Вот как! — сказал Холмс. — И что же это было?

— Убийство — на редкость драматичное и примечательное убийство. Я знаю, как вы охочи до таких вещей, и почёл бы за великое одолжение, если бы вы съездили в Эпплдор-Тауэрс и поделились с нами своим советом. Это не обычное преступление. Мы уже некоторое время приглядывали за этим мистером Милвертоном, и, между нами говоря, он был порядочным негодяем. Известно, что он держал у себя бумаги, которыми пользовался для шантажа. Все эти бумаги убийцы сожгли. Ни одной ценной вещи не взято, и вероятно, что преступники были людьми хорошего положения, единственной целью которых было предотвратить огласку в свете.

— Преступники? — сказал Холмс. — Во множественном числе?

— Да, их было двое. Их едва не схватили с поличным. У нас есть отпечатки их ног, есть их приметы — десять против одного, что мы их выследим. Первый малый оказался чересчур прытким, а вот второго изловил младший садовник, и тот вырвался лишь после борьбы. Это был человек среднего роста, крепкого сложения — квадратная челюсть, толстая шея, усы, маска на глазах.

— Довольно туманно, — сказал Шерлок Холмс. — Помилуйте, да это может сойти за описание Уотсона!

— И правда, — сказал инспектор с усмешкой. — Это может сойти за описание Уотсона.

— Что ж, боюсь, я не смогу вам помочь, Лестрейд, — сказал Холмс. — Дело в том, что я знал этого Милвертона, что я считал его одним из опаснейших людей в Лондоне и что, по-моему, есть преступления, до которых закон не может дотянуться и которые поэтому в некоторой степени оправдывают личную месть. Нет, спорить бесполезно. Я принял решение. Мои симпатии на стороне преступников, а не жертвы, и я не возьмусь за это дело.

Холмс не сказал мне ни слова о трагедии, которую мы наблюдали, но всё утро я замечал, что он пребывает в самом задумчивом расположении духа, и по его отсутствующему взгляду и рассеянным манерам он производил впечатление человека, силящегося что-то припомнить. Мы сидели за обедом, когда он вдруг вскочил на ноги. — Клянусь Юпитером, Уотсон, я понял! — воскликнул он. — Берите шляпу! Идёмте со мной! — Он во весь дух устремился вниз по Бейкер-стрит и по Оксфорд-стрит, пока мы едва не достигли Риджент-Сёркус. Здесь, по левую руку, есть витрина магазина, заполненная фотографиями знаменитостей и красавиц дня. Глаза Холмса впились в одну из них, и, проследив за его взглядом, я увидел изображение царственной и величавой дамы в придворном платье, с высокой бриллиантовой диадемой на благородной голове. Я посмотрел на этот тонко очерченный нос, на выразительные брови, на прямой рот и крепкий маленький подбородок под ним. И тут у меня перехватило дыхание, когда я прочёл освящённый веками титул великого вельможи и государственного деятеля, чьей женой она была. Мой взгляд встретился со взглядом Холмса, и он приложил палец к губам, когда мы отвернулись от витрины.