第19章 共28章

Глава XIX. Зов первобытного

С того дня, как Тарзан покинул племя огромных человекообразных, в котором вырос, его раздирали непрестанные раздоры и вражда. Теркоз оказался королём жестоким и своенравным, так что мало-помалу многие из старых и слабых обезьян, на которых он особенно охотно вымещал свою зверскую натуру, забрали свои семьи и ушли искать покоя и безопасности в дальней глуши.

Но в конце концов те, что остались, доведены были до отчаяния неизменной свирепостью Теркоза, и случилось так, что одна из них припомнила прощальное наставление Тарзана:

— Если у вас будет вождь жестокий, не поступайте, как поступают прочие обезьяны, и пусть ни один из вас не выходит против него в одиночку. Вместо того двое, трое или четверо из вас нападите на него разом. И если вы будете делать так, ни один вождь не посмеет быть иным, нежели ему подобает, ибо четверо из вас способны убить любого вождя, какой бы ни встал над вами.

И обезьяна, вспомнившая этот мудрый совет, повторила его нескольким своим сородичам, так что, когда Теркоз в тот день вернулся к племени, его ожидал горячий приём.

Обошлось без церемоний. Едва Теркоз приблизился к сборищу, как пять огромных косматых зверей набросились на него.

В душе он был отъявленным трусом — а таковы все задиры, что среди обезьян, что среди людей; а потому он не остался драться и погибать, но вырвался из их лап так быстро, как только сумел, и бежал под спасительный кров лесных ветвей.

Ещё дважды он пытался вернуться в племя, но всякий раз на него набрасывались и прогоняли. Наконец он оставил эти попытки и, пенясь от ярости и ненависти, скрылся в джунглях.

Несколько дней он бесцельно скитался, лелея свою злобу и высматривая какое-нибудь слабое существо, на котором можно было бы сорвать накопившийся гнев.

Именно в таком расположении духа этот ужасный, похожий на человека зверь, перекидываясь с дерева на дерево, внезапно наткнулся в джунглях на двух женщин.

Он был прямо над ними, когда их заметил. Первым, что возвестило Джейн Портер о его присутствии, стало огромное косматое тело, рухнувшее наземь рядом с нею, и она увидела чудовищную морду и оскаленную, безобразную пасть, придвинувшуюся к ней на расстояние вытянутой ладони.

Один пронзительный крик сорвался с её губ, когда звериная лапа стиснула ей руку. Затем её потащили к тем страшным клыкам, что разверзлись у самого её горла. Но прежде чем они коснулись нежной кожи, обезьяной овладело иное побуждение.

Племя отняло у него самок. Он должен найти других им на замену. Эта безволосая белая обезьяна станет первой в его новом семействе — и он грубо перекинул её через своё широкое косматое плечо и прыгнул обратно на деревья, унося Джейн прочь.

Крик ужаса Эсмеральды на миг слился с криком Джейн, а затем, как это было в обыкновении Эсмеральды в минуты опасности, требующие присутствия духа, она лишилась чувств.

Но Джейн ни разу не потеряла сознания. Правда, эта жуткая морда, придвинутая вплотную к её лицу, и смрад гнилого дыхания, бивший ей в ноздри, парализовали её ужасом; однако рассудок её оставался ясен, и она осознавала всё, что происходило.

С быстротой, показавшейся ей поразительной, зверь нёс её сквозь лес, но она по-прежнему не кричала и не сопротивлялась. Внезапное появление обезьяны настолько сбило её с толку, что теперь ей чудилось, будто её несут к берегу.

Оттого она берегла силы и голос до той поры, пока не увидит, что они приблизились к лагерю достаточно, чтобы призвать желанную помощь.

Она не могла знать, что её уносят всё дальше и дальше в непроходимую чащу.

Крик, заставивший Клейтона и двух пожилых мужчин, спотыкаясь, продираться сквозь заросли, привёл Тарзана из племени обезьян прямо к тому месту, где лежала Эсмеральда, но не Эсмеральда занимала его мысли, хотя, склонившись над ней, он увидел, что она невредима.

С мгновение он вглядывался в землю внизу и в деревья вверху, пока обезьянье чутьё, приобретённое им в силу воспитания и среды, вкупе с разумом, что был его достоянием по праву рождения, не изложили его дивному лесному искусству всю историю столь же ясно, как если бы он видел случившееся собственными глазами.

А затем он снова умчался по качающимся деревьям, следуя по высоко проложенному следу, который никакой иной человеческий глаз не сумел бы различить, а тем более разгадать.

На концах ветвей, где человекообразный перекидывается с дерева на дерево, всего больше примет тропы, но всего меньше указаний на направление, куда движется добыча; ибо там нажим всегда идёт вниз, к тонкому концу ветви, покидает ли обезьяна дерево или входит на него. Ближе к середине дерева, где следы прохода слабее, направление обозначено явственно.

Вот на этой ветке гусеница раздавлена огромной ступнёй беглеца, и Тарзан чутьём знает, куда та же ступня коснётся при следующем прыжке. Здесь он ищет крохотную частицу растёртой личинки — нередко всего лишь пятнышко влаги.

А вот скользнувшая рука отогнула ничтожный кусочек коры, и направление надлома указывает направление хода. Или же волосатое тело задело какой-нибудь большой сук, а то и самый ствол дерева, и крохотный клочок шерсти по тому, с какой стороны он вклинился под кору, говорит ему, что он на верном следу.

И ему не приходится сбавлять ход, чтобы уловить эти как будто едва заметные знаки убегающего зверя.

Для Тарзана они дерзко выступают среди мириад прочих царапин, ссадин и меток на лиственном пути. Но сильнее всего запах, ибо Тарзан преследует против ветра, и обученные его ноздри чутки, как у гончей.

Иные полагают, будто природа особо наделила низшие существа более совершенными обонятельными нервами, нежели человека, но это всего лишь дело развития.

Выживание человека не столь сильно зависит от совершенства его чувств. Способность рассуждать сняла с них многие их обязанности, а потому они до известной степени атрофировались — как и мышцы, что двигают ушами и кожей головы, просто за ненадобностью.

Мышцы эти есть — и возле ушей, и под кожей головы, есть и нервы, передающие ощущения в мозг, но они недоразвиты, ибо в них нет нужды.

Не таков Тарзан из племени обезьян. С самого младенчества его выживание зависело от остроты зрения, слуха, обоняния, осязания и вкуса куда более, нежели от медленнее развивавшегося органа рассудка.

Наименее развитым из всех у Тарзана было чувство вкуса, ибо он мог поедать сочные плоды или сырое мясо, долго пролежавшее в земле, почти с равным удовольствием; но в этом он лишь немногим отличался от более цивилизованных гурманов.

Почти бесшумно человек-обезьяна мчался по следу Теркоза и его добычи, но звук его приближения достиг ушей убегавшего зверя и подстегнул того к ещё большей прыти.

Три мили были пройдены, прежде чем Тарзан настиг их, и тогда Теркоз, видя, что дальнейшее бегство тщетно, спустился наземь на небольшой открытой поляне, чтобы обернуться и биться за свою добычу — или же беспрепятственно спастись, если убедится, что преследователь ему не по силам.

Он всё ещё сжимал Джейн одной могучей рукой, когда Тарзан, точно леопард, прыжком ворвался на арену, которую сама природа приготовила для этой первобытной битвы.

Когда Теркоз увидел, что за ним гонится Тарзан, он пришёл к заключению, что это самка Тарзана, ведь оба они были одной породы — белые и безволосые, — а потому возликовал, что ему выпал случай отомстить ненавистному врагу вдвойне.

Для Джейн странное явление этого богоподобного человека было как вино для больных нервов.

По описаниям, что дали ей Клейтон, её отец и мистер Филандер, она поняла, что это, должно быть, то самое дивное создание, которое их спасло, и видела в нём лишь защитника и друга.

Но когда Теркоз грубо оттолкнул её, чтобы встретить натиск Тарзана, и она увидела огромный рост обезьяны, могучие мускулы и свирепые клыки, сердце её замерло. Как мог хоть кто-нибудь одолеть столь могучего противника?

Точно два налетающих быка, они сошлись, и, точно два волка, впились друг другу в горло. Против длинных клыков обезьяны выступил тонкий клинок человеческого ножа.

Джейн — прижавшись гибким юным станом к стволу огромного дерева, стиснув руки на вздымающейся и опадающей груди, с широко раскрытыми глазами, в которых смешались ужас, зачарованность, страх и восхищение, — смотрела, как первобытная обезьяна сражается с первобытным человеком за обладание женщиной — за неё.

Когда могучие мышцы спины и плеч человека вздулись узлами от напряжения его усилий, а огромные бицепсы и предплечья держали на расстоянии эти грозные клыки, покров многовековой цивилизации и культуры спал с помутившегося взора балтиморской девушки.

Когда длинный нож с десяток раз вдоволь напился крови из сердца Теркоза и огромная туша безжизненно повалилась наземь, то была первобытная женщина, что рванулась вперёд с простёртыми руками к первобытному мужчине, который бился за неё и завоевал её.

А Тарзан?

Он сделал то, чему полнокровному мужчине учиться не надобно. Он заключил свою женщину в объятия и заглушил поцелуями её приподнятые, трепещущие губы.

С мгновение Джейн лежала так, полузакрыв глаза. С мгновение — впервые в своей юной жизни — она познала, что́ значит любовь.

Но столь же внезапно, как отдёрнулся покров, он вновь опустился, и оскорблённая совесть залила её лицо алым румянцем, и униженная женщина оттолкнула Тарзана из племени обезьян и спрятала лицо в ладонях.

Тарзан был изумлён, когда обнаружил девушку, которую полюбил смутной и отвлечённой любовью, покорной пленницей в своих объятиях. Теперь же он был изумлён, что она его отталкивает.

Он снова приблизился к ней и взял её за руку. Она обернулась к нему, точно тигрица, и ударила своими крохотными ладонями в его широкую грудь.

Тарзан не мог этого понять.

Ещё мгновение назад он намеревался поскорее вернуть Джейн её людям, но то краткое мгновение затерялось теперь в смутном и далёком прошлом того, что было, но чему уже никогда не бывать, и вместе с ним добрые намерения ушли туда же, к несбыточному.

С той поры Тарзан из племени обезьян ощутил тёплое, гибкое тело, тесно к нему прижавшееся. Жаркое, сладкое дыхание у его щеки и губ раздуло новое пламя, ожившее в его груди, а совершенные уста прильнули к его устам в жгучих поцелуях, что выжгли глубокое клеймо в его душе — клеймо, отметившее нового Тарзана.

Снова он положил руку ей на плечо. Снова она его оттолкнула. И тогда Тарзан из племени обезьян сделал именно то, что сделал бы его первый предок.

Он подхватил свою женщину на руки и унёс её в джунгли.

Ранним утром следующего дня четверых обитателей маленькой хижины у берега разбудил грохот пушки. Клейтон выбежал первым и там, за устьем гавани, увидел два судна, стоявших на якоре.

Одно было «Стрела», другое — небольшой французский крейсер. Борта последнего были усеяны людьми, вглядывавшимися в берег, и Клейтону, как и остальным, что теперь присоединились к нему, стало ясно: пушка, которую они слышали, была пущена, дабы привлечь их внимание, если они всё ещё оставались в хижине.

Оба судна стояли на изрядном расстоянии от берега, и было сомнительно, различат ли их подзорные трубы машущие шляпы маленькой кучки людей далеко в глубине, меж мысов гавани.

Эсмеральда сорвала свой красный передник и исступлённо размахивала им над головой; но Клейтон, всё ещё опасаясь, что даже этого могут не заметить, поспешил к северному мысу, где лежал приготовленный им сигнальный костёр, ждавший лишь спички.

Ему, как и тем, кто, затаив дыхание, ждал позади, показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он добрался до огромной груды сухих ветвей и валежника.

Когда он вырвался из густого леса и вновь увидел суда, его охватил ужас: «Стрела» ставила паруса, а крейсер уже дал ход.

Проворно подпалив костёр в дюжине мест, он поспешил к самой оконечности мыса, где сорвал с себя рубаху и, привязав её к упавшей ветке, стоял, размахивая ею над собой.

Но суда всё удалялись от берега; и он уже потерял всякую надежду, когда огромный столб дыма, вздымавшийся над лесом единым плотным вертикальным стволом, привлёк внимание дозорного на крейсере, и в тот же миг дюжина подзорных труб нацелилась на берег.

Вскоре Клейтон увидел, как оба корабля вновь повернули; и пока «Стрела» тихо дрейфовала на волнах океана, крейсер медленно двинулся под парами обратно к берегу.

На некотором расстоянии он остановился, и с него спустили шлюпку, направив её к берегу.

Когда её вытащили на песок, из неё вышел молодой офицер.

— Мсье Клейтон, если не ошибаюсь? — спросил он.

— Слава Богу, вы прибыли! — отвечал Клейтон. — И может статься, что даже теперь ещё не поздно.

— Что вы хотите сказать, мсье? — спросил офицер.

Клейтон рассказал о похищении Джейн Портер и о нужде в вооружённых людях, чтобы помочь в её поисках.

— Mon Dieu! — горестно воскликнул офицер. — Вчера ещё не было бы поздно. Сегодня же, быть может, лучше было бы, если бы бедную даму вовсе не нашли. Это ужасно, мсье. Это слишком ужасно.

От крейсера уже отвалили другие шлюпки, и Клейтон, указав офицеру вход в гавань, сел с ним в шлюпку, нос которой был направлен к маленькому укромному заливу, куда следом вошли и прочие судёнышки.

Вскоре весь отряд высадился там, где стояли профессор Портер, мистер Филандер и рыдающая Эсмеральда.

Среди офицеров в последних шлюпках, отваливших от крейсера, был и командир судна; и когда он выслушал рассказ о похищении Джейн, то великодушно призвал добровольцев сопровождать профессора Портера и Клейтона в их поисках.

Не нашлось ни офицера, ни матроса среди этих храбрых и отзывчивых французов, кто не поспешил бы просить дозволения войти в число участников похода.

Командир отобрал двадцать матросов и двух офицеров — лейтенанта д'Арно и лейтенанта Шарпантье. За провиантом, боеприпасами и карабинами на крейсер отрядили шлюпку; револьверами люди были вооружены и без того.

Затем, отвечая на расспросы Клейтона о том, как случилось, что крейсер стал на якорь у берега и подал сигнал пушечным выстрелом, командир, капитан Дюфран, объяснил, что месяцем ранее они заметили «Стрелу», шедшую на юго-запад под изрядным парусом, и что, когда ей просигналили лечь в дрейф, она лишь прибавила парусов.

Они держали её в поле зрения до самого заката, послав ей вдогонку несколько выстрелов, но наутро судна нигде не было видно. После этого они ещё несколько недель крейсировали вдоль побережья и уже почти забыли о недавней погоне, когда однажды ранним утром, за несколько дней до нынешнего дня, дозорный разглядел судно, беспомощно раскачивающееся во впадинах тяжёлых валов и явно совершенно неуправляемое.

Подойдя ближе к этой брошенной посудине, они с удивлением обнаружили, что это то самое судно, что несколько недель тому назад бежало от них. На нём были поставлены фор-стеньга-стаксель и бизань-контр, словно кто-то пытался привести его носом к ветру, но шкоты лопнули, и паруса рвались в клочья под полуштормовым ветром.

При таком высоком волнении высадить на борт призовую команду было делом трудным и опасным; а так как над палубой не замечалось никаких признаков жизни, решено было выждать, пока ветер и волнение утихнут. Но в этот самый миг у борта показалась фигура человека, что цеплялся за поручни и слабо махал в их сторону, подавая безмолвный знак отчаяния.

Немедленно снарядили шлюпку, и попытка взойти на «Стрелу» увенчалась успехом. Зрелище, представшее глазам французов, когда они перевалили через борт судна, было ужасающим.

С десяток мёртвых и умирающих людей перекатывались туда-сюда по вздымающейся палубе, живые вперемешку с мёртвыми. Два трупа выглядели так, словно их частью обглодали, будто волки.

Призовая команда вскоре вновь привела судно под надлежащий парус, а уцелевших членов злополучного экипажа снесли вниз и уложили в койки.

Мёртвых завернули в брезент и принайтовили на палубе, чтобы товарищи могли опознать их, прежде чем предать морской пучине.

Никто из живых не был в сознании, когда французы взошли на палубу «Стрелы». Даже тот несчастный, что подал единственный отчаянный знак бедствия, впал в беспамятство прежде, чем успел узнать, помог ли этот знак или нет.

Французскому офицеру недолго пришлось доискиваться до причины страшного состояния на борту: когда стали искать воду и бренди, чтобы привести людей в чувство, обнаружилось, что нет ни того, ни другого, ни даже какой-либо снеди.

Он тотчас просигналил на крейсер прислать воды, лекарств и провизии, и вторая шлюпка совершила опасный переход к «Стреле».

Когда пустили в ход укрепляющие средства, некоторые из людей пришли в себя, и тогда открылась вся повесть. Ту её часть мы знаем — вплоть до отплытия «Стрелы» после убийства Снайпса и погребения его тела над сундуком с сокровищами.

Судя по всему, погоня крейсера так устрашила мятежников, что они ещё несколько дней уходили через Атлантику, потеряв его из виду; но, обнаружив на борту скудный запас воды и провизии, повернули обратно на восток.

Поскольку на судне не было никого, кто разумел бы в навигации, вскоре пошли споры о том, где они находятся; и так как три дня плавания на восток не приблизили землю, они забрали к северу, опасаясь, что сильные северные ветры, дувшие всё это время, отнесли их южнее южной оконечности Африки.

Два дня они держали курс на север-северо-восток, когда их настиг штиль, продлившийся без малого неделю. Вода вышла, а ещё через день не осталось бы и еды.

Положение стремительно менялось от плохого к худшему. Один человек сошёл с ума и бросился за борт. Вскоре другой вскрыл себе вены и пил собственную кровь.

Когда он умер, его тоже выбросили за борт, хотя нашлись среди них и такие, что хотели оставить труп на судне. Голод превращал их из людей-зверей в диких зверей.

За два дня до того, как их подобрал крейсер, они ослабели настолько, что уже не могли управляться с судном, и в тот же день умерли трое. Наутро увидели, что один из трупов частью обглодан.

Весь тот день люди лежали, свирепо глядя друг на друга, как хищники, а на следующее утро два трупа лежали почти дочиста лишённые плоти.

От этой мерзкой трапезы люди почти не окрепли, ибо жажда была куда страшнейшей мукой из всех, что им приходилось терпеть. И тогда-то и подошёл крейсер.

Когда те, кто мог, оправились, вся история была рассказана французскому командиру; но люди были слишком темны, чтобы указать, в каком именно месте побережья были высажены профессор и его спутники, и потому крейсер медленно шёл вдоль берега, не теряя землю из виду, время от времени подавая сигнальные выстрелы и оглядывая в подзорные трубы каждую пядь пляжа.

Ночами они становились на якорь, чтобы не пропустить и клочка береговой линии, и вышло так, что минувшая ночь привела их как раз к тому пляжу, где раскинулся маленький лагерь, который они искали.

Сигнальные выстрелы накануне пополудни, надо полагать, не были услышаны теми, кто был на берегу, потому что в тот час они, без сомнения, находились в самой чаще джунглей, разыскивая Джейн Портер, где треск их собственного продирания сквозь подлесок заглушил бы гул далёкой пушки.

К тому времени, когда оба отряда поведали друг другу о своих приключениях, шлюпка крейсера вернулась с припасами и оружием для похода.

Через несколько минут маленький отряд матросов и двое французских офицеров, вместе с профессором Портером и Клейтоном, тронулись в свой безнадёжный и злосчастный поход в непроходимые джунгли.