第1章 共28章

Глава I. В открытое море

Эту историю я услышал от человека, который не имел ни малейшего права рассказывать её ни мне, ни кому бы то ни было ещё. Начало её я, пожалуй, могу отнести на счёт обольстительного действия старого вина на рассказчика, а всё остальное в этом странном повествовании — на счёт моего собственного скептического недоверия в последовавшие дни.

Когда мой радушный хозяин обнаружил, что наговорил мне слишком много и что я склонен сомневаться, его глупая гордость взялась довершить то, что начало старое вино, — и он извлёк на свет письменные доказательства в виде затхлой рукописи и сухих официальных документов британского колониального ведомства, подтверждавших многие из наиболее ярких черт его удивительного рассказа.

Я не утверждаю, что история правдива, ибо я не был свидетелем описанных в ней событий, но самый тот факт, что, пересказывая её вам, я взял для главных действующих лиц вымышленные имена, достаточно ясно свидетельствует о моей искренней вере в то, что она может оказаться правдой.

Пожелтевшие, изъеденные плесенью страницы дневника человека, давно умершего, и записи колониального ведомства безупречно сходятся с рассказом моего радушного хозяина, а потому я излагаю вам эту историю в том виде, в каком с превеликим трудом составил её из этих нескольких разрозненных источников.

Если вы не сочтёте её правдоподобной, то, по крайней мере, согласитесь со мной в одном: она необычна, замечательна и увлекательна.

Из документов колониального ведомства и из дневника покойного мы узнаём, что некий молодой английский вельможа, которого мы назовём Джоном Клейтоном, лордом Грейстоком, был направлен провести особо деликатное расследование положения дел в одной британской колонии на западном побережье Африки. Из простодушного туземного населения этой колонии, как было известно, другая европейская держава набирала солдат для своей туземной армии, которую использовала единственно для принудительного сбора каучука и слоновой кости у диких племён по берегам Конго и Арувими. Туземцы британской колонии жаловались, что многих их юношей сманивали красивыми и заманчивыми обещаниями, но что мало кто из них, если вообще кто-либо, возвращался к своим семьям.

Англичане в Африке шли ещё дальше, говоря, что эти несчастные чернокожие содержатся в самом настоящем рабстве, ибо по истечении срока службы белые офицеры пользовались их невежеством и уверяли их, будто им остаётся служить ещё несколько лет.

И вот колониальное ведомство назначило Джона Клейтона на новую должность в британской Западной Африке, но в секретных инструкциях ему предписывалось прежде всего провести тщательное расследование несправедливого обращения офицеров дружественной европейской державы с чернокожими британскими подданными. Впрочем, для нашего повествования не столь важно, ради чего его послали, ибо расследования он так и не провёл, да и вообще, по правде говоря, до места назначения не добрался.

Клейтон был из тех англичан, которых охотнее всего связываешь с благороднейшими памятниками исторических свершений на тысяче победоносных полей брани, — человек сильный, мужественный, крепкий и умом, и духом, и телом.

Ростом он был выше среднего; глаза серые, черты лица правильные и твёрдые; осанка — осанка человека безупречного, цветущего здоровья, отшлифованная годами армейской службы.

Политическое честолюбие побудило его добиваться перевода из армии в колониальное ведомство, и вот мы видим его, ещё молодого, облечённого деликатным и важным поручением на службе королеве.

Получив это назначение, он был одновременно окрылён и напуган. Повышение представлялось ему заслуженной наградой за усердную и разумную службу и ступенькой к постам ещё более важным и ответственным; но, с другой стороны, он всего каких-нибудь три месяца был женат на достопочтенной Элис Резерфорд, и мысль о том, что придётся везти эту прелестную юную девушку в опасности и уединение тропической Африки, приводила его в ужас.

Ради неё он отказался бы от назначения, но она и слышать об этом не хотела. Напротив, она настаивала, чтобы он принял его и, более того, взял её с собой.

Были и матери, и братья, и сёстры, и тётушки, и кузены, готовые высказать самые различные мнения на этот счёт, но о том, кто из них что советовал, история умалчивает.

Мы знаем лишь, что ясным майским утром 1888 года Джон, лорд Грейсток, и леди Элис отплыли из Дувра, держа путь в Африку.

Месяц спустя они прибыли во Фритаун, где зафрахтовали небольшое парусное судно «Фувальда», которому надлежало доставить их к месту окончательного назначения.

И здесь Джон, лорд Грейсток, и леди Элис, его жена, исчезли из глаз и из памяти людей.

Через два месяца после того, как они снялись с якоря и покинули порт Фритаун, с полдюжины британских военных кораблей бороздили Южную Атлантику в поисках их самих или их маленького судна, и почти тотчас же у берегов острова Святой Елены были найдены обломки, убедившие мир, что «Фувальда» пошла ко дну со всеми, кто был на борту, а потому поиски прекратили едва ли не в самом начале; хотя надежда ещё долгие годы теплилась в тоскующих сердцах.

«Фувальда», баркентина водоизмещением около сотни тонн, была судном того сорта, что нередко встречаются в каботажной торговле в дальних южных водах Атлантики, с командами, состоящими из отбросов моря — недовешенных убийц и головорезов всех рас и всех наций.

«Фувальда» не была исключением из этого правила. Её офицеры были смуглыми громилами, ненавидевшими свою команду и ненавидимыми ею. Капитан, хоть и знающий своё дело моряк, обращался со своими людьми по-скотски. В обращении с ними он знал — или по крайней мере пускал в ход — лишь два довода: свайку и револьвер, — да вряд ли пёстрый сброд, который он навербовал, понял бы что-либо иное.

Так вот и вышло, что уже со второго дня по выходе из Фритауна Джон Клейтон и его молодая жена стали свидетелями на палубе «Фувальды» таких сцен, какие, как им казалось, разыгрываются лишь на страницах печатных рассказов о море.

Утром второго дня было выковано первое звено той цепи обстоятельств, которой суждено было завершиться судьбою для существа, ещё не родившегося на свет, — судьбою, какой не знала вся история человечества.

Двое матросов мыли палубу «Фувальды», первый помощник нёс вахту, а капитан остановился перекинуться словом с Джоном Клейтоном и леди Элис.

Матросы работали, пятясь к маленькой компании, которая стояла спиной к ним. Всё ближе и ближе подбирались они, пока один из них не оказался прямо за спиной капитана. Ещё мгновение — и он прошёл бы мимо, и это странное повествование никогда не было бы записано.

Но как раз в этот миг офицер повернулся, чтобы оставить лорда и леди Грейсток, и, повернувшись, споткнулся о матроса и растянулся во весь рост на палубе, опрокинув ведро с водой, так что весь вымок в грязном её содержимом.

На мгновение сцена вышла нелепой, — но лишь на мгновение. С потоком ужасных проклятий, с лицом, залившимся багрянцем стыда и ярости, капитан вскочил на ноги и страшным ударом сбил матроса на палубу.

Матрос был мал ростом и уже немолод, что лишь подчёркивало жестокость поступка. Зато второй моряк не был ни стар, ни мал — огромный, как медведь, детина с грозными чёрными усищами и могучей бычьей шеей, посаженной между массивных плеч.

Увидев, как падает его товарищ, он пригнулся и с глухим рычанием бросился на капитана, одним могучим ударом свалив его на колени.

Из багрового лицо офицера сделалось белым, ибо это был мятеж, а с мятежом он на своём зверском веку уже встречался и подавлял его. Не поднимаясь, он выхватил из кармана револьвер и выстрелил в упор в высившуюся перед ним гору мускулов; но, как ни быстр он был, Джон Клейтон оказался почти столь же проворен, так что пуля, предназначенная сердцу матроса, засела вместо этого в его ноге, ибо лорд Грейсток ударил капитана по руке, едва увидел блеснувшее на солнце оружие.

Между Клейтоном и капитаном произошёл разговор, в котором первый ясно дал понять, что ему отвратительна жестокость, проявляемая к команде, и что он не потерпит ничего подобного впредь, покуда он и леди Грейсток остаются на борту пассажирами.

Капитан готов был уже разразиться гневным ответом, но, одумавшись, круто повернулся на каблуках и, чёрный и хмурый, зашагал на корму.

Ему не хотелось ссориться с английским чиновником, ибо могучая длань королевы держала карающее орудие, которое он умел ценить и которого боялся, — далеко простирающийся английский флот.

Оба матроса поднялись, причём старший помог встать раненому товарищу. Здоровяк, известный среди своих под прозвищем Чёрный Майкл, осторожно попробовал ногу и, убедившись, что она держит его вес, обернулся к Клейтону с грубоватым словом благодарности.

Хотя тон у детины был угрюмый, слова его, очевидно, шли от души. Едва закончив свою короткую речь, он повернулся и, прихрамывая, побрёл к баку с явным намерением пресечь всякий дальнейший разговор.

Несколько дней они его больше не видели, да и капитан, когда вынужден был к ним обращаться, удостаивал их лишь самого угрюмого мычания.

Столовались они по-прежнему в его каюте, как и до злополучного происшествия, но капитан старательно устраивал так, чтобы служебные обязанности никогда не позволяли ему есть с ними в одно время.

Прочие офицеры были грубыми, неграмотными малыми, немногим выше той разбойничьей команды, которую они держали в узде, и рады были всячески избегать общения с изысканным английским лордом и его супругой, так что Клейтоны были предоставлены самим себе.

Само по себе это как нельзя лучше отвечало их желаниям, но вместе с тем несколько отрезало их от жизни маленького судна, так что они не могли следить за повседневными событиями, которым столь скоро суждено было завершиться кровавой трагедией.

Во всей атмосфере судёнышка было то неуловимое нечто, что предвещает беду. Внешне, насколько было ведомо Клейтонам, на маленьком корабле всё шло по-прежнему; но что подводное течение влечёт их к какой-то неведомой опасности, чувствовали оба, хотя и не говорили об этом друг другу.

На второй день после ранения Чёрного Майкла Клейтон вышел на палубу как раз вовремя, чтобы увидеть, как безжизненное тело одного из матросов уносят вниз четверо его товарищей, а первый помощник, с тяжёлой свайкой в руке, стоит, злобно глядя на маленькую кучку насупившихся моряков.

Клейтон не задавал вопросов — в том не было нужды, — а на следующий день, когда из-за дальнего горизонта выросли громадные очертания британского боевого корабля, он почти уже решился потребовать, чтобы его и леди Элис переправили на его борт, ибо в нём всё крепче росло опасение, что ничего, кроме беды, не выйдет из дальнейшего пребывания на мрачной, угрюмой «Фувальде».

К полудню они были на расстоянии оклика от британского судна, но, когда Клейтон почти уже решился просить капитана переправить их туда, вся очевидная нелепость такой просьбы внезапно предстала перед ним. Какую причину мог он привести офицеру, командующему кораблём её величества, ради того, чтобы вернуться в ту сторону, откуда он только что прибыл!

Что, если он скажет им, что двоих непокорных матросов грубо потрепали их офицеры? Они лишь усмехнутся про себя и припишут его желание покинуть корабль одному-единственному — трусости.

Джон Клейтон, лорд Грейсток, не стал просить о переводе на британский военный корабль. Уже под вечер он увидел, как верхушки его мачт скрылись за далёким горизонтом, но не прежде, чем узнал то, что подтвердило его худшие опасения и заставило проклинать ложную гордость, удержавшую его несколькими короткими часами ранее от того, чтобы искать спасения для своей молодой жены, когда спасение было в пределах досягаемости, — спасение, ныне утраченное навсегда.

В середине дня к тому месту, где Клейтон с женой стояли у борта, наблюдая за всё уменьшающимися очертаниями огромного броненосца, подошёл тот самый маленький старый матрос, которого несколько дней назад сбил с ног капитан. Старик надраивал медь и, продвигаясь бочком всё ближе, поравнявшись с Клейтоном, вполголоса произнёс:

— Заваривается тут дьявольская каша, сэр, на этой посудине, попомните моё слово, сэр. Дьявольская каша.

— О чём это ты, любезный? — спросил Клейтон.

— А то вы не видали, что творится? А то не слыхали, как этот дьявольский выродок капитан со своими помощниками вышибают дух из половины команды?

— Вчера две башки проломлены, а нынче три. Чёрный Майкл опять как новенький, а он не из тех, кто станет это терпеть, ну уж нет; попомните моё слово, сэр.

— Ты хочешь сказать, приятель, что команда замышляет бунт? — спросил Клейтон.

— Бунт! — воскликнул старик. — Бунт! Убийство они замышляют, сэр, попомните моё слово, сэр.

— Когда?

— Скоро, сэр; скоро, а вот когда — того не скажу, да я и так уж чёртову прорву наболтал, но вы намедни оказались добрым человеком, и я почёл за нужное вас упредить. Только держите язык за зубами, а как заслышите стрельбу — ступайте вниз да там и оставайтесь.

— Вот и всё, только держите язык за зубами, не то всадят вам свинец промеж рёбер, попомните моё слово, сэр, — и старик снова принялся за свою медь, что увело его прочь от того места, где стояли Клейтоны.

— Дьявольски весёленькая перспектива, Элис, — сказал Клейтон.

— Тебе следует немедля предупредить капитана, Джон. Быть может, беду ещё удастся отвратить, — сказала она.

— Пожалуй, следовало бы, и всё же из чисто себялюбивых побуждений меня так и подмывает «держать язык за зубами». Что бы они теперь ни затеяли, нас они пощадят в благодарность за то, что я вступился за этого Чёрного Майкла; но, проведай они, что я их выдал, нам не видать пощады, Элис.

— У тебя лишь один долг, Джон, и состоит он в защите законной власти. Если ты не предупредишь капитана, то будешь так же причастен ко всему, что за этим последует, как если бы сам замыслил и совершил это собственной головой и собственными руками.

— Ты не понимаешь, дорогая, — возразил Клейтон. — Я думаю о тебе — вот в чём мой первый долг. Капитан сам навлёк на себя эту беду, так с какой стати мне подвергать жену немыслимым ужасам ради, скорее всего, тщетной попытки спасти его от последствий собственного скотского безрассудства? Ты и представить себе не можешь, дорогая, что за этим последует, если этой шайке головорезов удастся завладеть «Фувальдой».

— Долг есть долг, Джон, и никакие уловки его не изменят. Плохая была бы из меня жена английскому лорду, если бы по моей вине он уклонился от прямого долга. Я сознаю всю грозящую нам опасность, но встречу её вместе с тобой.

— Что ж, будь по-твоему, Элис, — с улыбкой отозвался он. — Быть может, мы напрасно кличем беду. Хотя мне и не по душе то, что творится на этом судне, всё, пожалуй, обстоит не так уж скверно, ведь не исключено, что «Старый мореход» лишь давал волю чёрным желаниям своего порочного сердца, а вовсе не говорил о том, что есть на деле.

— Бунт в открытом море был, может, обычным делом сто лет назад, но в нынешнем, благословенном тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году это менее всего вероятно.

— Однако вон капитан направляется к себе в каюту. Раз уж я решил его предостеречь, то лучше поскорее покончить с этим гадким делом, ибо у меня нет ни малейшей охоты вообще разговаривать с этим грубияном.

С этими словами он неторопливо и словно бы небрежно двинулся в сторону трапа, куда только что скрылся капитан, и минуту спустя уже стучался в его дверь.

— Войдите, — прорычал низкий голос этого угрюмого офицера.

И когда Клейтон вошёл и закрыл за собой дверь:

— Ну?

— Я пришёл доложить о сути разговора, который случайно подслушал сегодня, ибо полагаю, что, хотя за ним, возможно, ничего и не кроется, вам всё же не худо быть настороже. Одним словом, команда замышляет бунт и убийство.

— Ложь! — взревел капитан. — И если вы снова суёте нос в порядки на моём судне или лезете в дела, которые вас не касаются, то пеняйте на себя, чёрт вас дери. Плевать я хотел, лорд вы там английский или нет. Я капитан этого судна и отныне держите свой пронырливый нос подальше от моих дел.

Капитан довёл себя до такого исступления, что лицо его сделалось почти багровым, и последние слова он проорал во всё горло, для пущей выразительности громко колотя по столу одним огромным кулаком и потрясая другим перед самым лицом Клейтона.

Грейсток и бровью не повёл — он лишь стоял, спокойно глядя на разъярённого человека ровным взглядом.

— Капитан Биллингс, — проговорил он наконец, растягивая слова, — если позволите мне быть откровенным, я осмелюсь заметить, что вы изрядный осёл.

С этими словами он повернулся и вышел, покинув капитана всё с той же равнодушной непринуждённостью, которая была ему свойственна и которая вернее всякого потока брани была способна вывести из себя человека склада Биллингса.

И вот, тогда как капитана легко можно было бы склонить к сожалению о своей опрометчивой речи, попытайся Клейтон его умилостивить, теперь нрав его окончательно закоснел в той форме, в какой оставил его Клейтон, и последняя надежда на то, что они станут действовать сообща ради общего блага, была утрачена.

— Что ж, Элис, — сказал Клейтон, вернувшись к жене, — я мог бы поберечь дыхание. Малый оказался чёрным неблагодарным. Прямо-таки набросился на меня, точно бешеный пёс.

— Пусть он вместе со своим треклятым старым судном идёт хоть на виселицу, мне всё едино; и покуда мы благополучно не сойдём с этой посудины, я употреблю все свои силы на то, чтобы позаботиться о нашем собственном благополучии. И, сдаётся мне, первым шагом к этому должно стать вернуться в каюту и осмотреть мои револьверы. Как жаль теперь, что мы уложили ружья покрупнее и патроны вместе с прочей поклажей в трюм.

Свою каюту они нашли в полнейшем беспорядке. Одежда из раскрытых сундуков и чемоданов была разбросана по всей тесной каморке, и даже постели были разворочены.

— Как видно, кто-то беспокоился о наших пожитках сильнее нашего, — сказал Клейтон. — Давай-ка оглядимся, Элис, и посмотрим, чего недостаёт.

Тщательный осмотр обнаружил, что не пропало ничего, кроме двух револьверов Клейтона и того небольшого запаса патронов, который он приберёг к ним.

— Именно эти вещи мне более всего хотелось бы, чтоб они нам оставили, — сказал Клейтон, — и то, что они позарились на них, и только на них, — самый зловещий знак.

— Что же нам делать, Джон? — спросила жена. — Пожалуй, ты был прав, что лучший наш выход — держаться в стороне.

— Если офицерам удастся не допустить бунта, нам нечего опасаться, если же одержат верх мятежники, то единственная наша слабая надежда — в том, что мы не пытались им мешать или их раздражать.

— Верно, Элис. Будем держаться середины дороги.

Когда они принялись прибирать каюту, Клейтон и его жена разом заметили уголок листка бумаги, торчавший из-под двери их каюты. Клейтон нагнулся было за ним, но в изумлении увидел, как листок сдвинулся дальше в комнату, и тут он понял, что его вталкивают снаружи.

Быстро и бесшумно он шагнул к двери, но, едва он потянулся к ручке, чтобы распахнуть её, рука жены легла ему на запястье.

— Нет, Джон, — прошептала она. — Они не желают быть замеченными, а стало быть, и нам не след их видеть. Не забывай, что мы держимся середины дороги.

Клейтон улыбнулся и опустил руку. Так они и стояли, наблюдая за клочком белой бумаги, покуда он наконец не замер на полу у самой двери.

Тогда Клейтон нагнулся и поднял его. Это был замусоленный обрывок белой бумаги, кое-как сложенный в неровный квадрат. Развернув его, они обнаружили грубое послание, начертанное почти неразборчиво и со всеми признаками непривычного труда.

В переводе оно оказалось предостережением Клейтонам — не сообщать о пропаже револьверов и не повторять того, что рассказал им старый матрос, — воздержаться под страхом смерти.

— Пожалуй, мы будем паиньками, — сказал Клейтон с горькой усмешкой. — Всё, что нам остаётся, — это сидеть смирно и ждать, что бы там ни случилось.