第26章 共27章

Глава XXV — Скорпион или кузнечик — что же?

ЗАВЕРШЕНИЕ РАССКАЗА ПЕРСА

Это открытие повергло нас в такой ужас, что мы забыли обо всех наших прошлых и нынешних страданиях. Теперь мы поняли, что имел в виду чудовище, когда говорил Кристине Даэ:

— Да или нет! Если ты ответишь «нет», все будут мертвы И ПОГРЕБЕНЫ!

Да, погребены под руинами парижской Гранд-Оперы!

Чудовище дало ей срок до одиннадцати часов вечера. Он хорошо выбрал время. Там, наверху, в блистающем зале, соберётся множество людей, множество «представителей рода человеческого». Какой ещё свите мог бы позавидовать его погребальный кортеж? Он сойдёт в могилу в сопровождении белейших плеч на свете, украшенных богатейшими драгоценностями.

Одиннадцать часов завтра вечером!

Все мы должны были взлететь на воздух посреди представления… если Кристина Даэ скажет «нет»!

Одиннадцать часов завтра вечером!..

А что ещё могла ответить Кристина, кроме «нет»? Разве не предпочтёт она обручиться с самой смертью, лишь бы не с этим живым трупом? Она ведь не знала, что от её согласия или отказа зависела страшная участь множества представителей рода человеческого!

Одиннадцать часов завтра вечером!

И мы брели во мраке, нащупывая путь к каменным ступеням, ибо свет в люке над нами, ведущем в зеркальную комнату, теперь погас; и мы повторяли себе:

— Одиннадцать часов завтра вечером!

Наконец я отыскал лестницу. Но вдруг я замер на первой ступени, ибо страшная мысль пронзила меня:

— Который час?

Ах, который же час?.. Ведь, в конце концов, одиннадцать часов завтрашнего вечера могли настать уже сейчас, могли настать в это самое мгновение! Кто скажет нам, который час? Нам казалось, что мы заперты в этом аду уже целые дни… целые годы… с самого сотворения мира. Быть может, нас взорвут прямо здесь и сейчас! Ах, звук! Треск! «Слышали? Там, в углу… боже правый!.. Точно скрежет какого-то механизма!.. Опять!.. О, света бы!.. Может, это тот самый механизм, что должен всё взорвать!.. Говорю вам, треск: вы что, оглохли?»

Мы с господином де Шаньи принялись вопить как безумные. Страх подхлёстывал нас. Мы ринулись вверх по ступеням, спотыкаясь на бегу, — лишь бы вырваться из тьмы, лишь бы вернуться к смертоносному свету зеркальной комнаты!

Люк был по-прежнему открыт, но в зеркальной комнате теперь было так же темно, как в подвале, из которого мы выбрались. Мы поползли по полу камеры пыток — по тому самому полу, что отделял нас от порохового погреба. Который час? Мы кричали, мы звали: господин де Шаньи — Кристину, я — Эрика. Я напомнил ему, что спас ему жизнь. Но в ответ — ничего, лишь эхо нашего отчаяния, нашего безумия: который час? Мы спорили, мы пытались вычислить, сколько времени провели здесь, но были не в силах рассуждать. Если бы только увидеть циферблат часов!.. Мои остановились, но часы господина де Шаньи всё ещё шли… Он сказал мне, что завёл их, одеваясь к спектаклю в Опере… Спичек при нас не было… И всё же нам нужно было знать… Господин де Шаньи разбил стекло на своих часах и ощупал обе стрелки… Он допрашивал стрелки кончиками пальцев, ориентируясь по положению колечка часов… Судя по расстоянию между стрелками, он решил, что сейчас, должно быть, ровно одиннадцать!

Но, быть может, это были не те одиннадцать часов, которых мы страшились. Быть может, у нас впереди было ещё целых двенадцать часов!

Внезапно я воскликнул:

— Тише!

Мне почудились шаги в соседней комнате. Кто-то постучал в стену. Голос Кристины Даэ произнёс:

— Рауль! Рауль!

Теперь мы говорили все разом, по обе стороны стены. Кристина рыдала; она не была уверена, что застанет господина де Шаньи в живых. Чудовище, оказывается, было ужасно, оно только и делало, что неистовствовало, дожидаясь от неё того «да», в котором она ему отказывала. И всё же она обещала ему это «да», если он проведёт её в камеру пыток. Но он упрямо отказывался и изрыгал чудовищные угрозы против всех представителей рода человеческого! Наконец, после долгих часов этого ада, он только что вышел, оставив её одну — чтобы она в последний раз всё обдумала.

— Долгие часы? Который же теперь час? Который час, Кристина?

— Одиннадцать! Одиннадцать часов, без пяти минут!

— Но какие одиннадцать часов?

— Те самые, что решат: жизнь или смерть!.. Он сказал мне об этом перед самым уходом… Он ужасен… Он совсем обезумел: он сорвал маску, и его жёлтые глаза метали пламя!.. Он только хохотал!.. Он сказал: «Даю тебе пять минут, чтобы избавить тебя от смущения! Вот, — сказал он, вынимая ключ из маленького мешочка жизни и смерти, — вот бронзовый ключик, что отпирает два ларца из чёрного дерева на камине в комнате Луи-Филиппа… В одном ларце ты найдёшь скорпиона, в другом — кузнечика, оба весьма искусно отлиты из японской бронзы: они ответят «да» или «нет» вместо тебя. Если ты повернёшь скорпиона — это будет означать для меня, когда я вернусь, что ты сказала «да». Кузнечик будет означать «нет».» И он хохотал, как пьяный демон. Я лишь молила и заклинала его дать мне ключ от камеры пыток, обещая стать его женой, если он исполнит эту просьбу… Но он ответил, что этот ключ больше не понадобится и что он собирается бросить его в озеро!.. И он снова захохотал, как пьяный демон, и покинул меня. О, его последние слова были: «Кузнечик! Берегись кузнечика! Кузнечик не просто поворачивается — он прыгает! Он прыгает! И прыгает ох как высоко!»

Пять минут почти истекли, а скорпион с кузнечиком терзали мой рассудок. И всё же я сохранил довольно ясности ума, чтобы понять: если повернуть кузнечика, он прыгнет… и вместе с ним прыгнет немало представителей рода человеческого! Не было сомнений, что кузнечик управляет электрическим током, предназначенным взорвать пороховой погреб!

Господин де Шаньи, к которому, казалось, вернулись все душевные силы при звуке голоса Кристины, в нескольких торопливых словах объяснил ей, в каком положении находимся мы и вся Опера. Он велел ей немедленно повернуть скорпиона.

Наступила пауза.

— Кристина, — вскричал я, — где вы?

— У скорпиона.

— Не трогайте его!

Мне пришла мысль — ибо я знал моего Эрика, — что чудовище, быть может, снова обмануло девушку. Быть может, именно скорпион всё и взорвёт. В конце концов, почему его нет рядом? Пять минут давно истекли… а он не возвращался… Быть может, он укрылся где-то и ждал взрыва!.. Отчего он не вернулся?.. Не мог же он всерьёз надеяться, что Кристина когда-нибудь согласится стать его добровольной жертвой!.. Отчего он не вернулся?

— Не трогайте скорпиона! — сказал я.

— Вот он идёт! — вскричала Кристина. — Я слышу его! Вот он!

Мы услышали его шаги, приближающиеся к комнате Луи-Филиппа. Он подошёл к Кристине, но не заговорил. Тогда я возвысил голос:

— Эрик! Это я! Ты узнаёшь меня?

С необычайным спокойствием он тотчас же ответил:

— Так вы там ещё не умерли? Что ж, тогда извольте вести себя тихо.

Я хотел было заговорить, но он произнёс холодно:

— Ни слова, дарога, не то я всё взорву. — И прибавил: — Честь принадлежит мадемуазель… Мадемуазель не тронула скорпиона, — с какой неспешностью он говорил! — мадемуазель не тронула кузнечика, — с каким хладнокровием! — но ещё не поздно поступить правильно. Вот, я открываю ларцы без ключа, ибо я любитель потайных ходов и открываю и закрываю что пожелаю и как пожелаю. Я открываю ларчики из чёрного дерева: мадемуазель, взгляните на этих милых крошек внутри. Не правда ли, прелестны? Если вы повернёте кузнечика, мадемуазель, все мы взлетим на воздух. Под нашими ногами довольно пороху, чтобы взорвать целый квартал Парижа. Если же вы повернёте скорпиона, мадемуазель, весь этот порох будет залит и утоплен. Мадемуазель, в честь нашей свадьбы вы преподнесёте прекрасный подарок нескольким сотням парижан, которые в эту самую минуту рукоплещут посредственному шедевру Мейербера… вы подарите им их жизни… Ибо вашими собственными прелестными ручками вы повернёте скорпиона… И весело, весело мы отпразднуем свадьбу!

Пауза; а затем:

— Если через две минуты, мадемуазель, вы не повернёте скорпиона, я поверну кузнечика… а кузнечик, говорю вам, ПРЫГАЕТ ОХ КАК ВЫСОКО!

Вновь воцарилась страшная тишина. Виконт де Шаньи, поняв, что не осталось иного, кроме молитвы, опустился на колени и стал молиться. Что до меня, то кровь моя стучала так неистово, что мне пришлось стиснуть сердце обеими руками, дабы оно не разорвалось. Наконец мы услышали голос Эрика:

— Две минуты прошли… Прощайте, мадемуазель… Прыгай, кузнечик!

— Эрик, — вскричала Кристина, — поклянись мне, чудовище, поклянись мне, что поворачивать нужно именно скорпиона!

— Да, чтобы он прыгнул на нашей свадьбе.

— Ах, вот видишь! Ты сказал — прыгнул!

— На нашей свадьбе, простодушное дитя!.. Скорпион открывает бал… Но довольно!.. Так вы не желаете скорпиона? Тогда я поворачиваю кузнечика!

— Эрик!

— Довольно!

Я кричал вместе с Кристиной. Господин де Шаньи всё ещё стоял на коленях и молился.

— Эрик! Я повернула скорпиона!

О, что за миг мы пережили!

Ожидание! Ожидание того, что вот-вот разлетимся на клочья среди грохота и руин!

Ощущение, будто что-то трещит под нашими ногами, и приближающийся сквозь открытый люк жуткий шипящий звук — шипение, точно первый свист взлетающей ракеты!

Сперва оно донеслось тихо, затем громче, потом совсем громко. Но это было не шипение огня. Скорее оно походило на шипение воды. И вот оно перешло в клокотание: «Буль! Буль!»

Мы ринулись к люку. Вся наша жажда, отступившая было при появлении ужаса, теперь вернулась при плеске воды.

Вода поднималась в подвале, выше бочек, пороховых бочек, — «Бочки!.. Бочки! Не желаете ли купить бочек?» — и мы спустились к ней с пересохшими глотками. Она поднялась нам до подбородка, до самых губ. И мы пили. Мы стояли на полу подвала и пили. А затем снова поднимались по лестнице в темноте, ступень за ступенью, поднимались вместе с водою.

Вода вышла из подвала следом за нами и растеклась по полу комнаты. Если так пойдёт и дальше, весь дом на озере окажется затопленным. Пол камеры пыток и сам превратился в настоящее маленькое озеро, в котором плескались наши ноги. Право же, воды было теперь достаточно! Эрик должен был перекрыть кран!

— Эрик! Эрик! Для пороха воды уже довольно! Перекрой кран! Поверни скорпиона обратно!

Но Эрик не отвечал. Мы не слышали ничего, кроме поднимающейся воды: она была нам уже по пояс!

— Кристина! — вскричал господин де Шаньи. — Кристина! Вода уже по колено!

Но Кристина не отвечала… Мы не слышали ничего, кроме поднимающейся воды.

Никого, никого в соседней комнате, некому перекрыть кран, некому повернуть скорпиона!

Мы были совсем одни, во тьме, наедине с тёмной водою, что хватала нас, сжимала в объятиях и леденила!

— Эрик! Эрик!

— Кристина! Кристина!

К этому времени мы уже потеряли опору под ногами и кружились в воде, увлекаемые неодолимым водоворотом, ибо вода вращалась вместе с нами и швыряла нас о тёмное зеркало, которое отбрасывало нас обратно; и наши глотки, поднятые над пучиной, ревели во весь голос.

Неужели нам суждено погибнуть здесь, утонуть в камере пыток? Такого я никогда не видел. Эрик в пору розовых часов Мазендерана никогда не показывал мне этого сквозь маленькое незримое оконце.

— Эрик! Эрик! — кричал я. — Я спас тебе жизнь! Вспомни!.. Ты был приговорён к смерти! Если бы не я, ты был бы теперь мёртв!.. Эрик!

Мы кружились в воде, точно обломки кораблекрушения. Но вдруг мои блуждающие руки ухватились за ствол железного дерева! Я позвал господина де Шаньи, и мы оба повисли на ветви железного дерева.

А вода поднималась всё выше.

— О! О! Помните ли вы? Сколько остаётся места между ветвью дерева и куполообразным потолком? Постарайтесь вспомнить!.. В конце концов, вода ведь может остановиться, она должна найти свой уровень!.. Вот, кажется, она останавливается!.. Нет, нет, о ужас!.. Плывите! Плывите, спасайте свою жизнь!

Наши руки сплетались в усилиях удержаться на плаву; мы задыхались; мы боролись в тёмной воде; уже едва могли мы вдохнуть тёмный воздух над тёмной водой — воздух, что уходил, что, как мы слышали, ускользал сквозь какую-то отдушину.

— О, будем кружиться, кружиться и кружиться, пока не найдём воздушную отдушину, и тогда прильнём к ней устами!

Но силы покидали меня; я пытался ухватиться за стены! О, как эти стеклянные стены выскальзывали из-под моих ищущих пальцев!.. Мы снова закружились!.. Мы начали погружаться!.. Последнее усилие!.. Последний крик: «Эрик!.. Кристина!..»

«Буль, буль, буль!» — звенело у нас в ушах. «Буль! Буль!» На дне тёмной воды в ушах наших раздавалось: «Буль! Буль!»

И, прежде чем окончательно лишиться чувств, мне почудилось, будто между двумя «булями» я слышу:

— Бочки! Бочки! Не желаете ли купить бочек?