第21章 共27章

Глава XX. В подвалах Оперы

— Руку выше, будьте готовы стрелять! — торопливо повторил спутник Рауля.

Стена за их спинами, завершив описанный ею полукруг, вновь сомкнулась; и оба замерли на мгновение, затаив дыхание.

Наконец Перс решился на движение; и Рауль услышал, как тот опустился на колени и принялся шарить в темноте, ощупывая что-то вслепую. Внезапно мрак прорезал свет маленького потайного фонаря, и Рауль невольно отступил, словно спасаясь от взгляда тайного врага. Но вскоре он разглядел, что свет исходит от Перса, за движениями которого он теперь пристально следил. Красноватый кружок света поворачивался во все стороны, и Рауль увидел, что и пол, и стены, и потолок сколочены из досок. То был, должно быть, обычный путь, каким Эрик добирался до уборной Кристины, чтобы обмануть её невинность. И Рауль, вспомнив слова Перса, подумал, что этот ход был таинственным образом устроен самим призраком. Позднее он узнал, что Эрик нашёл готовый тайный проход, издавна известный ему одному и прорытый ещё во времена Парижской коммуны, дабы тюремщики могли доставлять своих узников прямиком в темницы, выстроенные для них в подвалах; ибо федераты заняли здание Оперы сразу после восемнадцатого марта и устроили на самом верху площадку для запуска монгольфьеров, разносивших по департаментам их зажигательные воззвания, а в самом низу — государственную тюрьму.

Перс опустился на колени и поставил фонарь на пол. Казалось, он что-то делает с полом; и вдруг он погасил свет. Тогда Рауль услышал слабый щелчок и увидел в полу прохода бледный светящийся квадрат. Словно окно распахнулось на подвалы Оперы, которые всё ещё были освещены. Рауль больше не видел Перса, но внезапно ощутил его рядом и услышал шёпот:

— Следуйте за мной и делайте всё то же, что и я.

Рауль обернулся к светящемуся отверстию. И тогда он увидел, как Перс, всё ещё стоя на коленях, повис на руках, ухватившись за край проёма, зажав пистолет в зубах, и соскользнул вниз, в подвал.

Как ни странно, виконт питал безоговорочное доверие к Персу, хотя ничего о нём не знал. Волнение, с каким тот говорил о «чудовище», казалось ему искренним; и, замышляй Перс против него что-либо недоброе, он не стал бы вооружать его собственными руками. К тому же Раулю во что бы то ни стало нужно было добраться до Кристины. Поэтому он тоже опустился на колени и повис на люке, держась обеими руками.

— Отпускайте! — раздался голос.

И он упал в объятия Перса, который велел ему лечь плашмя, закрыл люк над ним и присел рядом на корточки. Рауль хотел было задать вопрос, но ладонь Перса легла ему на рот, и он услышал голос, в котором узнал полицейского комиссара.

Рауль и Перс были полностью укрыты за дощатой перегородкой. Рядом с ними небольшая лестница вела в тесную каморку, по которой, судя по звукам, комиссар расхаживал взад и вперёд, задавая вопросы. Слабый свет позволял Раулю лишь смутно различать очертания предметов вокруг. И он не смог удержать глухого крика: там лежали три трупа.

Первый — на узкой площадке лесенки; двое других скатились к её подножию. Рауль мог бы коснуться одного из этих несчастных, просунув пальцы сквозь перегородку.

— Тихо! — шепнул Перс.

Он тоже увидел тела и произнёс лишь одно слово в объяснение:

— ЭТО ОН!

Голос комиссара теперь слышался отчётливее. Он расспрашивал о системе освещения, и заведующий сценой ему отвечал. Стало быть, комиссар находился в «органе» или где-то поблизости.

Вопреки тому, что можно было бы вообразить, тем более когда речь идёт об оперном театре, «орган» — вовсе не музыкальный инструмент. В ту пору электричество применялось лишь для немногих сценических эффектов да для звонков. Громадное здание и сама сцена всё ещё освещались газом; водород служил для того, чтобы регулировать и изменять освещение сцены; делалось это при помощи особого прибора, который из-за множества своих трубок и прозвали «органом». Ложа рядом с суфлёрской будкой отводилась старшему газовщику, который оттуда отдавал приказы своим помощникам и следил за их исполнением. Моклер оставался в этой ложе всё время представлений.

Но теперь Моклера в его ложе не было, и помощников его не было на местах.

— Моклер! Моклер!

Голос заведующего сценой эхом раскатился по подвалам. Но Моклер не отвечал.

Я уже говорил, что одна дверь выходила на лесенку, ведущую во второй подвал. Комиссар толкнул её, но она не поддалась.

— Послушайте, — сказал он заведующему сценой, — я не могу открыть эту дверь: она всегда так туго ходит?

Заведующий сценой навалился плечом и распахнул её. Тут он понял, что заодно толкает и человеческое тело, и не смог сдержать возгласа, ибо сразу узнал лежащего:

— Моклер! Бедняга! Он мёртв!

Но господин комиссар Мифруа, которого ничто не удивляло, склонился над грузным телом.

— Нет, — сказал он, — он мертвецки пьян, а это не совсем одно и то же.

— Если так, то это в первый раз, — возразил заведующий сценой.

— Значит, кто-то опоил его снотворным. Вполне возможно.

Мифруа спустился на несколько ступеней и произнёс:

— Взгляните!

При свете красноватого фонарика они увидели у подножия лестницы ещё два тела. Заведующий сценой узнал помощников Моклера. Мифруа спустился и прислушался к их дыханию.

— Спят крепким сном, — сказал он. — Прелюбопытное дело! Некто неизвестный, должно быть, вывел из строя газовщика и его подручных... и этот некто неизвестный явно действовал в пользу похитителя... Но что за странная затея — похищать певицу прямо на сцене!.. Пошлите, будьте добры, за театральным врачом. — И Мифруа повторил: — Любопытно, решительно любопытно!

Затем он повернулся к каморке, обращаясь к людям, которых Рауль и Перс не могли видеть со своего места.

— Что скажете обо всём этом, господа? Одни лишь вы и не высказали своего мнения. А ведь какое-нибудь суждение у вас непременно должно быть.

И тут Рауль и Перс увидели, как над площадкой возникли испуганные лица директоров, и услышали взволнованный голос Моншармена:

— Здесь, господин комиссар, творятся вещи, которые мы не в силах объяснить.

И оба лица исчезли.

— Благодарю за сведения, господа, — с усмешкой произнёс Мифруа.

Но заведующий сценой, подпирая подбородок ладонью правой руки, что означает глубокое раздумье, сказал:

— Моклер уже не в первый раз засыпает в театре. Помнится, как-то вечером я застал его храпящим в своей каморке, а рядом лежала табакерка.

— Давно это было? — спросил господин Мифруа, тщательно протирая очки.

— Нет, не так уж давно... Погодите-ка!.. Это было в тот вечер... ну да, конечно... В тот самый вечер, когда Карлотта — вы ведь знаете, господин комиссар, — дала своего знаменитого «квака»!

— В самом деле? В тот вечер, когда Карлотта дала своего знаменитого «квака»?

И господин Мифруа, водрузив блестящие очки на нос, устремил на заведующего сценой задумчивый взгляд.

— Так, значит, Моклер нюхает табак? — небрежно спросил он.

— Да, господин комиссар... Вот, поглядите, его табакерка на той полочке... О! он большой охотник до нюхательного табака!

— Я тоже, — сказал Мифруа и сунул табакерку в карман.

Рауль и Перс, оставаясь незамеченными, наблюдали, как несколько рабочих сцены выносят три тела, а следом за ними идут комиссар и все, кто был с ним. Несколько минут их шаги были слышны на сцене наверху. Когда они остались одни, Перс подал Раулю знак подняться. Рауль встал; но, поскольку он не поднёс руку к глазам, готовый стрелять, Перс велел ему принять прежнее положение и держаться так, что бы ни случилось.

— Но это без нужды утомляет руку, — прошептал Рауль. — Если мне и вправду придётся выстрелить, я не буду уверен в прицеле.

— Тогда переложите пистолет в другую руку, — ответил Перс.

— Я не умею стрелять с левой.

На это Перс дал такой странный ответ, который уж никак не мог внести ясность в смятенный разум юноши:

— Речь вовсе не о том, чтобы стрелять с правой руки или с левой; речь о том, чтобы держать одну из ваших рук так, будто вы собираетесь спустить курок пистолета, согнув руку в локте. А что до самого пистолета, то, в конце концов, можете хоть в карман его положить! — И он прибавил: — Уясните это твёрдо, иначе я ни за что не отвечаю. Дело идёт о жизни и смерти. А теперь — молчание и следуйте за мной!

Подвалы Оперы огромны, и всего их пять. Рауль шёл за Персом и думал, что бы он делал без своего спутника в этом невероятном лабиринте. Они спустились в третий подвал; и путь их всё ещё освещала какая-то далёкая лампа.

Чем ниже они спускались, тем больше предосторожностей, казалось, принимал Перс. Он всё оборачивался к Раулю, проверяя, правильно ли тот держит руку, и показывал, как сам держит свою, словно всегда готовый выстрелить, хотя пистолет лежал у него в кармане.

Внезапно громкий голос заставил их остановиться. Кто-то наверху крикнул:

— Всех закрывальщиков дверей на сцену! Комиссар полиции их требует!

Послышались шаги, и во мраке заскользили тени. Перс увлёк Рауля за декорацию. Они увидели, как мимо и над ними проходят старики, согбенные годами и тяжестью прожитых лет среди оперных декораций. Иные едва волочили ноги; другие, по привычке сгорбившись и вытянув вперёд руки, искали двери, чтобы их затворить.

То были закрывальщики дверей, старые, отслужившие своё рабочие сцены, которых сжалившаяся дирекция пожалела, дав им работу — затворять двери над сценой и под нею. Они беспрестанно сновали сверху донизу по всему зданию, закрывая двери; и звали их ещё «изгонителями сквозняков», по крайней мере в ту пору, ибо я почти не сомневаюсь, что теперь они все уже умерли. Сквозняки очень вредны для голоса, откуда бы они ни дули.[1]

Оба могли бы наткнуться на кого-нибудь из них, разбудить и вызвать требование объяснений. Но на сей раз следствие господина Мифруа избавило их от подобных неприятных встреч.

Перс и Рауль обрадовались этому случаю, избавившему их от нежелательных свидетелей, ибо иные из этих закрывальщиков, которым нечем было заняться и негде преклонить голову, оставались в Опере — от безделья или по нужде — и проводили там ночь.

Но недолго им дали насладиться одиночеством. Другие тени спустились теперь тем же путём, каким поднялись закрывальщики. Каждая из этих теней несла маленький фонарь и водила им вокруг — вверху, внизу, повсюду, словно ища что-то или кого-то.

— Чёрт возьми! — пробормотал Перс. — Не знаю, что они ищут, но нас они легко могут найти... Прочь отсюда, живо!.. Руку вверх, сударь, готовьтесь стрелять!.. Согните локоть... ещё... вот так!.. Рука на уровне глаз, будто вы деретесь на дуэли и ждёте команды стрелять! Да оставьте вы пистолет в кармане. Живее, за мной, вниз. На уровне глаз! Дело жизни и смерти!.. Сюда, вот так, по этой лестнице! — Они добрались до пятого подвала. — О, что за дуэль, сударь, что за дуэль!

Оказавшись в пятом подвале, Перс перевёл дух. Он словно чувствовал себя чуть спокойнее, чем когда они оба остановились в третьем; но положения руки он так и не изменил. А Рауль, вспоминая слова Перса — «Я знаю, на эти пистолеты можно положиться», — всё больше недоумевал, отчего кто-то так радуется тому, что может положиться на пистолет, которым не собирается воспользоваться!

Но Перс не дал ему времени на размышления. Велев Раулю оставаться на месте, он взбежал на несколько ступеней той самой лестницы, которую они только что покинули, а затем вернулся.

— Как же мы глупы! — прошептал он. — Скоро мы увидим конец этих людей с фонарями. Это пожарные совершают обход.[2]

Оба подождали ещё минут пять. Затем Перс снова повёл Рауля вверх по лестнице; но вдруг остановил его жестом. Что-то шевельнулось во мраке перед ними.

— Ничком на пол! — шепнул Перс.

Оба распластались на полу.

И как раз вовремя. Мимо прошла тень — на сей раз без всякого света, просто тень во мраке. Она прошла так близко, что едва не задела их.

Они ощутили на себе тепло её плаща. Ибо им удалось различить тень достаточно, чтобы увидеть, что на ней плащ, окутывающий её с головы до ног. А на голове — мягкая фетровая шляпа...

Тень удалялась, шаркая ногами вдоль стен и порой пиная что-то в углах.

— Уф! — выдохнул Перс. — Мы едва спаслись; эта тень меня знает и дважды отводила меня в директорский кабинет.

— Это кто-то из театральной полиции? — спросил Рауль.

— Это кое-кто похуже! — ответил Перс, не давая дальнейших объяснений.[3]

— Это не... он?

— Он?.. Если он не зайдёт нам за спину, мы всегда будем видеть его жёлтые глаза! В этом наше единственное спасение нынешней ночью. Но он может подкрасться сзади, украдкой; и мы покойники, если не будем держать руки так, будто вот-вот выстрелим, — на уровне глаз, перед собой!

Едва Перс договорил, как перед ними возникло фантастическое лицо... целое огненное лицо, а не только два жёлтых глаза!

Да, огненная голова надвигалась на них, на высоте человеческого роста, но без всякого тела. Лицо источало пламя и походило во тьме на огонь, принявший очертания человеческого лица.

— О, — процедил Перс сквозь зубы. — Такого я ещё не видел!.. Стало быть, Пампен не был безумцем: он и вправду это видел!.. Что же это за пламя? Это не ОН, но, быть может, это ОН его наслал!.. Осторожно!.. Осторожно! Руку на уровне глаз, ради всего святого, на уровне глаз!.. Я знаю почти все его уловки... но не эту... Идёмте, бежим... так безопаснее. Руку на уровне глаз!

И они бросились бежать по длинному коридору, что открылся перед ними.

Через несколько секунд, показавшихся им долгими минутами, они остановились.

— Он редко ходит этой дорогой, — сказал Перс. — Эта сторона не имеет к нему отношения. Отсюда нет пути ни к озеру, ни к дому на озере... Но, возможно, он знает, что мы идём за ним по пятам... хотя я и обещал ему оставить его в покое и никогда больше не вмешиваться в его дела!

С этими словами он обернулся, обернулся и Рауль; и они снова увидели за своими головами огненную голову. Она шла за ними следом. И, должно быть, она тоже бежала, и, быть может, быстрее их, ибо казалось, что она приблизилась.

В то же время до них стал доноситься некий шум, природу которого они не могли распознать. Они лишь заметили, что звук словно двигался и надвигался вместе с огненным лицом. Это был шум, будто тысячи гвоздей скребли по грифельной доске, — невыносимый звук, какой порой издаёт крохотный камешек внутри мела, царапающего доску.

Они продолжали отступать, но огненное лицо надвигалось, надвигалось, настигая их. Теперь они ясно различали его черты. Глаза круглые и вытаращенные, нос слегка кривой, а рот большой, с отвислой нижней губой — совсем как глаза, нос и губа луны, когда луна становится совсем красной, ярко-красной.

Как удавалось этой красной луне скользить во мраке на высоте человеческого роста, ничем, казалось, не поддерживаемой? И как она мчалась так быстро, так прямо, с этими вытаращенными, вытаращенными глазами? И что это был за скребущий, царапающий, скрежещущий звук, который она несла с собой?

Перс и Рауль не могли больше отступать и прижались к стене, не зная, что сулит им эта непостижимая огненная голова, и особенно теперь — из-за всё более громкого, кишащего, живого, «многоголосого» звука, ибо звук этот, без сомнения, слагался из сотен маленьких звуков, что двигались во тьме под огненным лицом.

И огненное лицо надвигалось... со своим шумом... поравнялось с ними!..

И оба спутника, распластавшись по стене, почувствовали, как волосы у них встают дыбом от ужаса, ибо теперь они поняли, что означали эти тысячи звуков. Они катились скопом, гонимые в темноте бесчисленными торопливыми волнами, стремительнее волн, что накатывают на песок в прилив, — маленькими ночными волнами, пенящимися под луной, под огненной головой, что была подобна луне. И маленькие волны проносились у них меж ног, взбирались по ногам, неудержимо, и Рауль с Персом уже не могли сдержать криков ужаса, отчаяния и боли. Не могли они и удержать руки на уровне глаз: руки их опустились к ногам, отгоняя волны, что были полны маленьких лапок, коготков, когтей и зубов.

Да, Рауль и Перс готовы были лишиться чувств, как пожарный Пампен. Но огненная голова обернулась на их крики и заговорила с ними:

— Не двигайтесь! Не двигайтесь!.. Что бы вы ни делали, не ходите за мной!.. Я крысолов!.. Дайте мне пройти с моими крысами!..

И огненная голова исчезла, растворилась во мраке, а коридор перед нею осветился — вследствие перемены, которую крысолов произвёл в своём потайном фонаре. Прежде, чтобы не пугать бегущих впереди крыс, он направлял потайной фонарь на самого себя, освещая собственную голову; теперь же, дабы ускорить их бегство, он осветил тёмное пространство впереди себя. И он поскакал вперёд, увлекая за собой волны скребущихся крыс, все эти тысячи звуков.

Рауль и Перс снова вздохнули, хотя и всё ещё дрожали.

— Мне следовало бы помнить, что Эрик рассказывал мне о крысолове, — сказал Перс. — Но он никогда не говорил, что тот выглядит вот так... и странно, что я ни разу прежде с ним не встречался... Впрочем, Эрик никогда не заходит в эту часть!

— Далеко ли мы от озера, сударь? — спросил Рауль. — Когда мы туда доберёмся?.. Отведите меня к озеру, о, отведите меня к озеру!.. Когда мы будем у озера, мы позовём!.. Кристина услышит нас!.. И ОН тоже услышит нас!.. А раз вы его знаете, мы поговорим с ним!

— Дитя! — сказал Перс. — Со стороны озера нам ни за что не проникнуть в дом на озере!.. Я и сам никогда не приставал к другому берегу... к тому берегу, где стоит дом... Сначала надо переплыть озеро... а оно хорошо охраняется!.. Боюсь, что не один из тех людей — старых машинистов сцены, старых сторожей у дверей, — которых больше никто не видел, попросту поддался соблазну переплыть озеро... Это страшно... Я и сам едва не погиб там... если бы чудовище не узнало меня вовремя!.. Один совет, сударь: никогда не приближайтесь к озеру... И, главное, заткните уши, если услышите голос, поющий под водой, голос сирены!

— Но тогда зачем же мы здесь? — спросил Рауль в порыве лихорадки, нетерпения и ярости. — Если вы ничего не можете сделать для Кристины, дайте мне хотя бы умереть за неё!

Перс попытался успокоить юношу.

— У нас есть лишь одно средство спасти Кристину Даэ, поверьте мне, — проникнуть в дом незамеченными чудовищем.

— И есть ли на это надежда, сударь?

— Ах, не будь у меня этой надежды, я не пришёл бы за вами!

— Но как же войти в дом на озере, не переплывая озера?

— Через третий подвал, откуда нас так некстати прогнали. Мы сейчас туда вернёмся... Я скажу вам, — произнёс Перс с внезапной переменой в голосе, — я укажу вам точное место, сударь: оно между декорацией на подпорках и заброшенной декорацией из «Короля Лахорского», как раз там, где умер Жозеф Бюке... Идёмте, сударь, наберитесь мужества и следуйте за мной! И держите руку на уровне глаз!.. Но где мы?

Перс снова зажёг фонарь и бросил его лучи в два огромных коридора, пересекавшихся под прямым углом.

— Должно быть, — сказал он, — мы в той части, что предназначена главным образом для водопроводных механизмов. Я не вижу огня из топок.

Он пошёл впереди Рауля, отыскивая дорогу, резко останавливаясь всякий раз, когда опасался столкнуться с кем-нибудь из водопроводчиков. Затем им пришлось уберечься от зарева некоего подземного горна, который люди как раз гасили и возле которого Рауль узнал тех демонов, каких видела Кристина во время своего первого пленения.

Таким образом они мало-помалу добрались до огромных подвалов под сценой. Должно быть, они находились теперь на самом дне «чана» и на чрезвычайно большой глубине, если вспомнить, что земля была вырыта на пятьдесят футов ниже воды, залегавшей под всей этой частью Парижа.[4]

Перс коснулся перегородки и сказал:

— Если я не ошибаюсь, это стена, которая вполне могла бы принадлежать дому на озере.

Он стучал по перегородке «чана», и, пожалуй, читателю не мешает знать, как были устроены дно и перегородки этого чана. Чтобы вода, окружавшая строительные работы, не соприкасалась напрямую со стенами, поддерживающими всю театральную машинерию, зодчий был вынужден возвести двойную оболочку во всех направлениях. На постройку этой двойной оболочки ушёл целый год. Именно по стене первой, внутренней оболочки стучал Перс, говоря Раулю о доме на озере. Всякому, кто разбирается в устройстве здания, действие Перса указало бы на то, что таинственный дом Эрика был выстроен в двойной оболочке, состоящей из толстой стены, возведённой наподобие насыпи или плотины, затем кирпичной стены, огромного слоя цемента и ещё одной стены толщиною в несколько ярдов.

При словах Перса Рауль бросился к стене и жадно прислушался. Но он не услышал ничего... ничего... кроме далёких шагов, отдававшихся по полу верхних ярусов театра.

Перс снова притушил фонарь.

— Берегитесь! — сказал он. — Держите руку наготове! И тише! Ибо мы попробуем проникнуть внутрь другим путём.

И он повёл его к маленькой лестнице, по которой они недавно спустились.

Они поднимались, останавливаясь на каждой ступени, всматриваясь во тьму и вслушиваясь в тишину, пока не достигли третьего подвала. Здесь Перс знаком велел Раулю встать на колени; и так, ползком на обоих коленях и одной руке — ибо другая рука держалась в указанном положении, — они добрались до дальней стены.

У этой стены стояла большая заброшенная декорация из «Короля Лахорского». Рядом с этой декорацией была декорация на подпорках. Между декорацией и подпорками оставалось ровно столько места, сколько нужно для тела... для тела, которое однажды нашли там висящим. Тела Жозефа Бюке.

Перс, всё ещё стоя на коленях, остановился и прислушался. На миг он словно заколебался и посмотрел на Рауля; затем поднял глаза вверх, ко второму подвалу, откуда сквозь щель между двумя досками сочился слабый отблеск фонаря. Этот отблеск, казалось, тревожил Перса.

Наконец он тряхнул головой и решился действовать. Он проскользнул между декорацией на подпорках и декорацией из «Короля Лахорского», Рауль — вплотную за ним. Свободной рукой Перс ощупывал стену. Рауль видел, как он всей тяжестью налёг на стену — точно так же, как налегал на стену в уборной Кристины. Тогда камень поддался, оставив в стене отверстие.

На этот раз Перс достал из кармана пистолет и сделал Раулю знак поступить так же. Он взвёл курок.

И решительно, всё ещё на коленях, он протиснулся в отверстие в стене. Раулю, который хотел пройти первым, пришлось довольствоваться тем, чтобы следовать за ним.

Отверстие было очень узким. Перс остановился почти сразу. Рауль слышал, как он ощупывает камни вокруг себя. Затем Перс снова достал потайной фонарь, наклонился вперёд, что-то рассмотрел под собою и тотчас погасил фонарь. Рауль услышал, как он шепнул:

— Нам придётся спрыгнуть на несколько ярдов, не производя шума; снимите сапоги.

Перс протянул Раулю свои башмаки.

— Поставьте их за стеной, — сказал он. — Мы найдём их там, когда будем уходить.[5]

Он прополз чуть дальше на коленях, затем развернулся кругом и сказал:

— Я сейчас повисну на руках, ухватившись за край камня, и спущусь В ЕГО ДОМ. Вы должны сделать в точности то же самое. Не бойтесь. Я подхвачу вас на руки.

Вскоре Рауль услышал глухой звук, явно произведённый падением Перса, и тогда спустился сам.

Он почувствовал, что его сжимают руки Перса.

— Тише! — сказал Перс.

И они замерли неподвижно, вслушиваясь.

Тьма вокруг них была густой, тишина — тяжёлой и страшной.

Затем Перс снова принялся играть потайным фонарём, водя лучами над их головами в поисках отверстия, через которое они проникли, и не находя его.

— О! — сказал он. — Камень закрылся сам собою!

И свет фонаря скользнул вниз по стене и по полу.

Перс наклонился и подобрал что-то, нечто вроде верёвки, которую с секунду разглядывал, а затем с ужасом отбросил прочь.

— Пенджабское лассо! — пробормотал он.

— Что это? — спросил Рауль.

Перс содрогнулся.

— Вполне возможно, это та самая верёвка, на которой был повешен человек и которую так долго искали.

И, внезапно охваченный новой тревогой, он повёл маленьким красным кружком своего фонаря по стенам. Так он осветил странную вещь: ствол дерева, которое казалось ещё совсем живым, с листвою; и ветви этого дерева взбегали прямо по стенам и терялись в потолке.

Из-за малости светящегося кружка поначалу трудно было разобрать очертания предметов: они увидели угол ветви... и лист... и ещё лист... а рядом — совсем ничего, ничего, кроме луча света, который словно сам в себе отражался... Рауль провёл рукою по этому ничто, по этому отражению.

— Вот тебе на! — сказал он. — Стена-то зеркальная!

— Да, зеркало! — сказал Перс тоном глубокого волнения. И, проведя рукою, державшей пистолет, по влажному лбу, прибавил: — Мы попали в комнату пыток!

О том, что Перс знал об этой комнате пыток и что там приключилось с ним и его спутником, будет рассказано его собственными словами, как они изложены в рукописи, которую он оставил после себя и которую я привожу ДОСЛОВНО.

[1] Г-н Педро Гайар сам рассказывал мне, что учредил несколько дополнительных должностей сторожей у дверей для старых сценических плотников, которых не желал увольнять со службы в Опере.

[2] В те времена в обязанности пожарных ещё входило следить за безопасностью здания Оперы вне представлений; но с тех пор эта служба была упразднена. Я спросил у г-на Педро Гайара о причине, и он ответил:

— Дело в том, что дирекция опасалась, как бы пожарные, при полном своём незнании подвалов Оперы, не подожгли здание!

[3] Подобно Персу, я не в силах дать более обстоятельного объяснения появлению этой тени. И если во всём остальном настоящее историческое повествование получит должное истолкование, сколь бы необычным ни казался ход событий, то здесь я не могу с точностью растолковать читателю, что именно разумел Перс под словами: «Это кто-то куда хуже него!» Пусть читатель сам постарается угадать, ибо я дал слово г-ну Педро Гайару, бывшему директору Оперы, хранить тайну касательно чрезвычайно любопытной и полезной особы — той самой блуждающей тени в плаще, которая, обрекая себя на жизнь в подвалах Оперы, оказывала неоценимые услуги тем, кто в парадные вечера, к примеру, отваживается отбиться от сцены. Я говорю об услугах государственных; и, честью своей клянусь, ничего более сказать не могу.

[4] Из здания Оперы пришлось откачать всю воду. Чтобы дать представление о том, сколько её было выкачано, скажу читателю, что она заняла бы всю площадь двора Лувра при высоте в полтора раза большей, чем башни Нотр-Дама. И всё же инженерам пришлось оставить целое озеро.

[5] Эти две пары сапог, которые, согласно бумагам Перса, стояли как раз между декорационным станком и кулисой из «Короля Лагорского», на том самом месте, где нашли повешенного Жозефа Бюке, так и не были обнаружены. Должно быть, их прибрал к рукам какой-нибудь сценический плотник или «дверной сторож».