第18章 共27章

Глава XVII — Снова английская булавка

Последняя фраза Моншармена столь недвусмысленно выражала подозрение, которое он теперь питал к своему компаньону, что не могла не повлечь за собой бурного объяснения; по окончании его условились, что Ришар уступит всем желаниям Моншармена, дабы помочь ему изобличить негодяя, делавшего их своими жертвами.

Это подводит нас к антракту после сцены в саду, к тому странному поведению, что подметил господин Реми, и к тем любопытным отступлениям от достоинства, какого можно было бы ожидать от директоров. Между Ришаром и Моншарменом было условлено: во-первых, что Ришар в точности повторит все движения, проделанные им в тот вечер, когда исчезли первые двадцать тысяч франков; и, во-вторых, что Моншармен ни на миг не спустит глаз с фалдного кармана Ришарова фрака, куда госпожа Жири должна была сунуть двадцать тысяч франков.

Господин Ришар отправился и встал на том самом месте, где стоял, когда кланялся помощнику статс-секретаря по делам изящных искусств. Господин Моншармен занял позицию в нескольких шагах позади него.

Госпожа Жири прошла мимо, задела господина Ришара, избавилась от своих двадцати тысяч франков, опустив их в фалдный карман директора, и исчезла... Вернее, была устранена, точно по волшебству. Согласно указаниям, полученным от Моншармена несколькими минутами ранее, Мерсье отвёл почтенную даму в кабинет заведующего постановкой и повернул за нею ключ, тем самым лишив её всякой возможности снестись со своим призраком.

Тем временем господин Ришар кланялся, гнул спину, шаркал ножкой и пятился назад — совсем как если бы перед ним стоял этот высокий и могущественный сановник, помощник статс-секретаря по делам изящных искусств. Только вот, ежели бы помощник статс-секретаря и впрямь находился перед господином Ришаром, эти знаки почтения не вызвали бы ни малейшего удивления; но они привели во вполне понятное изумление зрителей этой столь естественной, но совершенно необъяснимой сцены, ибо перед господином Ришаром не было ни души.

Господин Ришар кланялся... никому; гнул спину... ни перед кем; и пятился назад... ни перед кем... А в нескольких шагах позади него господин Моншармен проделывал то же самое, вдобавок отталкивая господина Реми и умоляя господина де Ла Бордери, посланника, и управляющего Центральным кредитным банком «не прикасаться к господину директору».

Моншармен, имевший на этот счёт собственные соображения, вовсе не желал, чтобы Ришар, когда двадцать тысяч франков исчезнут, подошёл к нему и сказал:

— Быть может, это посланник... или управляющий Центральным кредитным банком... или Реми.

Тем более что во время первой сцены, как признавал сам Ришар, в этой части театра он не встретил ни единой души после того, как госпожа Жири его задела...

Начав пятиться назад, дабы кланяться, Ришар из осторожности продолжал так двигаться, пока не добрался до коридора, ведущего к директорским кабинетам. Таким образом, он всё время был под наблюдением Моншармена сзади и сам следил за всяким, кто мог бы приблизиться спереди. И вновь этот необычный способ передвижения за кулисами, усвоенный директорами нашей Национальной академии музыки, привлёк внимание; но сами директора не думали ни о чём, кроме своих двадцати тысяч франков.

Достигнув полутёмного коридора, Ришар тихо сказал Моншармену:

— Я уверен, что ко мне никто не прикасался... Теперь тебе лучше держаться от меня на некотором расстоянии и следить за мною, пока я не подойду к двери кабинета: так лучше не возбуждать подозрений, и мы сможем заметить всё, что бы ни случилось.

Но Моншармен возразил:

— Нет, Ришар, нет! Ты иди впереди, а я пойду прямо за тобой! Ни на шаг от тебя не отстану!

— Но в таком случае, — воскликнул Ришар, — они никогда не украдут наши двадцать тысяч франков!

— На то и надеюсь, право слово! — заявил Моншармен.

— Тогда всё, что мы делаем, — сущий вздор!

— Мы делаем в точности то, что делали в прошлый раз... В прошлый раз я присоединился к тебе, когда ты уходил со сцены, и следовал вплотную за тобою по этому коридору.

— Верно! — вздохнул Ришар, покачивая головой и покорно повинуясь Моншармену.

Две минуты спустя оба директора заперлись в своём кабинете. Моншармен сам положил ключ себе в карман.

— Вот так же мы заперлись и в прошлый раз, — сказал он, — и оставались взаперти, пока ты не покинул Оперу, чтобы ехать домой.

— Именно так. Никто, полагаю, не заходил и нас не тревожил?

— Никто.

— Значит, — сказал Ришар, силясь собрать воедино свои воспоминания, — значит, меня наверняка обокрали по дороге из Оперы домой.

— Нет, — возразил Моншармен суше прежнего, — нет, это невозможно. Ведь я довёз тебя в своей коляске. Двадцать тысяч франков исчезли у тебя дома: в этом нет и тени сомнения.

— Это невероятно! — запротестовал Ришар. — Я уверен в своих слугах... а если бы кто-нибудь из них это сделал, он бы с тех пор скрылся.

Моншармен пожал плечами, словно давая понять, что не желает вдаваться в подробности, и Ришар начал думать, что Моншармен обращается с ним совершенно несносным образом.

— Моншармен, с меня довольно!

— Ришар, с меня более чем довольно!

— Ты смеешь меня подозревать?

— Да, в глупой шутке.

— С двадцатью тысячами франков не шутят.

— Вот и я так думаю, — заявил Моншармен, разворачивая газету и с нарочитым видом углубляясь в её содержание.

— Что ты делаешь? — спросил Ришар. — Уж не собираешься ли ты теперь читать газету?

— Да, Ришар, пока не отвезу тебя домой.

— Как в прошлый раз?

— Да, как в прошлый раз.

Ришар выхватил газету из рук Моншармена. Моншармен вскочил, раздражённый пуще прежнего, и очутился лицом к лицу с выведенным из себя Ришаром, который, скрестив руки на груди, произнёс:

— Послушай, вот о чём я думаю, ВОТ О ЧЁМ Я МОГ БЫ ПОДУМАТЬ, если бы, как в прошлый раз, после того как я провёл вечер наедине с тобою, ты отвёз меня домой и если бы в минуту расставания я заметил, что двадцать тысяч франков исчезли из моего кармана... как в прошлый раз.

— И что же ты мог бы подумать? — спросил Моншармен, побагровев от ярости.

— Я мог бы подумать, что, коль скоро ты не отходил от меня ни на пядь и, по собственному твоему желанию, ты один приближался ко мне, как в прошлый раз, я мог бы подумать, что, если этих двадцати тысяч франков более нет в моём кармане, весьма велика вероятность, что они у тебя в кармане!

Моншармен так и подскочил при этом намёке.

— О! — вскричал он. — Английскую булавку!

— Зачем тебе английская булавка?

— Чтобы приколоть тебя! ...Английскую булавку! ...Английскую булавку!

— Ты хочешь приколоть меня английской булавкой?

— Да, чтобы приколоть тебя к двадцати тысячам франков! Тогда, будь то здесь, или по дороге отсюда к тебе домой, или у тебя дома, ты почувствуешь руку, что тянется к твоему карману, и увидишь, моя ли это рука! Ах, так ты теперь меня подозреваешь? Английскую булавку!

И вот в этот-то миг Моншармен распахнул дверь в коридор и закричал:

— Английскую булавку! ...дайте мне кто-нибудь английскую булавку!

Мы уже знаем, как в тот же миг Реми, у которого не оказалось английской булавки, был встречен Моншарменом, покуда мальчишка раздобывал столь страстно вожделенную булавку. А произошло вот что. Моншармен сначала снова запер дверь. Затем опустился на колени за спиною Ришара.

— Надеюсь, — сказал он, — что билеты ещё на месте?

— И я надеюсь, — сказал Ришар.

— Настоящие? — спросил Моншармен, решительно настроенный на сей раз не дать себя «провести».

— Погляди сам, — сказал Ришар. — Я к ним прикасаться отказываюсь.

Моншармен вынул конверт из кармана Ришара и дрожащей рукою извлёк банковые билеты, ибо на этот раз, чтобы иметь возможность то и дело удостоверяться в наличии билетов, он не запечатал конверта и даже не заклеил его. Он успокоился, обнаружив, что все они на месте и совершенно подлинные. Он снова уложил их в фалдный карман и с превеликим тщанием приколол булавкой. Затем уселся позади фалд Ришарова фрака и не сводил с них глаз, а Ришар, сидя за письменным столом, не шевелился.

— Немного терпения, Ришар, — сказал Моншармен. — Нам осталось ждать всего несколько минут... Часы скоро пробьют полночь. В прошлый раз мы ушли с последним ударом двенадцати.

— О, терпения у меня достанет, сколько понадобится!

Время тянулось медленно, тяжело, таинственно, удушливо. Ришар попытался рассмеяться.

— Кончится тем, что я уверую во всемогущество призрака, — сказал он. — Разве не находишь ты, что вот сейчас в самом воздухе этой комнаты есть нечто гнетущее, тревожное, пугающее?

— Ты совершенно прав, — сказал Моншармен, на которого это и вправду подействовало.

— Призрак! — продолжал Ришар вполголоса, словно страшась быть услышанным незримыми ушами. — Призрак! А что, если всё-таки это призрак кладёт волшебные конверты на стол... что говорит в ложе номер пять... что убил Жозефа Бюке... что отцепил люстру... и что обкрадывает нас! Ибо, в конце-то концов, в конце-то концов, в конце-то концов, здесь нет никого, кроме тебя и меня, и если билеты исчезнут, а ни ты, ни я к тому непричастны, что ж, придётся нам уверовать в призрака... в призрака.

В этот миг часы на камине предостерегающе щёлкнули, и раздался первый удар полночи.

Оба директора вздрогнули. Пот заструился с их лбов. Двенадцатый удар странно отозвался в их ушах.

Когда часы смолкли, они вздохнули и поднялись с кресел.

— Думаю, теперь можно идти, — сказал Моншармен.

— Думаю, да, — согласился Ришар.

— Прежде чем мы уйдём, ты не против, если я загляну тебе в карман?

— Разумеется, Моншармен, ты ОБЯЗАН это сделать! ...Ну что? — спросил он, покуда Моншармен ощупывал карман.

— Ну, булавку я чувствую.

— Разумеется, как ты и сказал, нас не могут обокрасть незаметно.

Но Моншармен, чьи руки всё ещё шарили, взревел:

— Булавку я чувствую, а билетов не чувствую!

— Полно, без шуток, Моншармен! ...Сейчас не время для этого.

— Ну так пощупай сам.

Ришар сорвал с себя фрак. Оба директора вывернули карман наизнанку. КАРМАН БЫЛ ПУСТ. И самое любопытное — булавка оставалась воткнутой на том же самом месте.

Ришар и Моншармен побледнели. В колдовстве не оставалось более никаких сомнений.

— Призрак! — пробормотал Моншармен.

Но Ришар вдруг набросился на своего компаньона.

— Никто, кроме тебя, не касался моего кармана! Верни мне мои двадцать тысяч франков! ...Верни мне мои двадцать тысяч франков!..

— Клянусь душою, — простонал Моншармен, готовый лишиться чувств, — клянусь душою, у меня их нет!

Тут кто-то постучал в дверь. Моншармен машинально открыл её, словно едва узнал Мерсье, своего управляющего делами, перекинулся с ним несколькими словами, сам не ведая, что говорит, и бессознательным движением вложил английскую булавку, в которой более не имел нужды, в руки своего оторопевшего подчинённого...