第13章 共27章

Глава XII — Лира Аполлона

Так они добрались до крыши. Кристина порхнула по ней легко, как ласточка. Их взгляд скользнул по пустому пространству между тремя куполами и треугольным фронтоном. Она вольно дышала над Парижем, вся долина которого раскинулась внизу в трудах своих. Она позвала Рауля подойти совсем близко, и они шли бок о бок по цинковым улицам, по свинцовым проспектам; они смотрели на свои двойные очертания в огромных чанах, полных стоячей воды, где в жаркую пору десятка два мальчиков из балета учатся плавать и нырять.

Тень следовала за ними по пятам, льнула к их шагам; и оба ребёнка вовсе не подозревали о её присутствии, когда наконец доверчиво уселись под могучей защитой Аполлона, который широким бронзовым жестом возносил свою исполинскую лиру к сердцу багрового неба.

Был чудесный весенний вечер. Облака, только что получившие от заходящего солнца свою воздушную ризу из золота и пурпура, медленно плыли мимо; и Кристина сказала Раулю:

— Скоро мы уйдём дальше и быстрее облаков, на край света, и тогда ты покинешь меня, Рауль. Но если, когда придёт час тебе увезти меня, я откажусь идти с тобой — что ж, тогда ты должен будешь унести меня силой!

— Ты боишься, что передумаешь, Кристина?

— Не знаю, — сказала она, странно покачав головой. — Он — демон! — И она вздрогнула и со стоном прижалась к нему. — Мне теперь страшно возвращаться и жить с ним... под землёй!

— Что заставляет тебя возвращаться, Кристина?

— Если я не вернусь к нему, могут случиться ужасные несчастья!.. Но я не могу, не могу!.. Я знаю, надо жалеть тех, кто живёт под землёй... Но он слишком ужасен! И всё же час близок; у меня остался всего один день; и если я не пойду, он придёт и заберёт меня своим голосом. И он потащит меня за собой, под землю, и упадёт передо мной на колени, со своей мёртвой головой. И скажет мне, что любит меня! И заплачет! О, эти слёзы, Рауль, эти слёзы в двух чёрных глазницах мёртвой головы! Я не могу снова видеть, как текут эти слёзы!

Она в муке ломала руки, а Рауль прижимал её к сердцу.

— Нет, нет, ты никогда больше не услышишь, как он говорит тебе, что любит тебя! Ты не увидишь его слёз! Бежим, Кристина, бежим сейчас же!

И он попытался тут же увлечь её за собой. Но она остановила его.

— Нет, нет, — сказала она, печально качая головой. — Не сейчас!.. Это было бы слишком жестоко... пусть он услышит, как я пою завтра вечером... а потом мы уйдём. Ты должен прийти за мной в мою уборную ровно в полночь. Он будет в это время ждать меня в столовой у озера... мы будем свободны, и ты меня увезёшь... Ты должен обещать мне это, Рауль, даже если я откажусь; ибо я чувствую, что если вернусь на этот раз, то, быть может, не вернусь никогда.

И она вздохнула, и ей почудилось, что другой вздох, у неё за спиной, ответил ей.

— Ты не слышал?

Зубы её стучали.

— Нет, — сказал Рауль, — я ничего не слышал.

— Это слишком ужасно, — призналась она, — вечно так дрожать!.. И всё же нам здесь не грозит опасность; мы дома, в небе, на вольном воздухе, на свету. Солнце пылает; а ночные птицы не выносят взгляда на солнце. Я никогда не видела его при свете дня... это, должно быть, страшно!.. О, тот первый раз, когда я его увидела!.. Мне подумалось, что он вот-вот умрёт.

— Почему? — спросил Рауль, по-настоящему испуганный тем оборотом, какой принимало это странное признание.

— ПОТОМУ ЧТО Я ЕГО УВИДЕЛА!

На этот раз Рауль и Кристина обернулись разом:

— Кому-то больно, — сказал Рауль. — Может быть, кто-то ранен. Ты слышала?

— Не могу сказать, — призналась Кристина. — Даже когда его нет, мои уши полны его вздохов. И всё же, если ты слышал...

Они встали и огляделись. Они были совсем одни на огромной свинцовой крыше. Они снова сели, и Рауль сказал:

— Расскажи мне, как ты впервые увидела его.

— Три месяца я слышала его, не видя. Когда я услышала его в первый раз, я подумала, как и ты, что этот дивный голос поёт в соседней комнате. Я вышла и всё обыскала; но ты знаешь, Рауль, моя уборная стоит совсем особняком; и я не могла найти голос снаружи, тогда как внутри он звучал неотступно. И он не только пел, но и говорил со мной, отвечал на мои вопросы, точно голос живого человека, с той лишь разницей, что был прекрасен, как голос ангела. Мне так и не явился Ангел Музыки, которого мой бедный отец обещал прислать ко мне, как только умрёт. Право, я думаю, отчасти виновата тут была мамаша Валериус. Я рассказала ей об этом; и она тотчас сказала: «Это, должно быть, Ангел; во всяком случае, ты ничем не повредишь себе, если спросишь его». Я так и сделала; и мужской голос ответил, что да, это голос Ангела, тот голос, которого я ждала и который обещал мне отец. С тех пор голос и я стали большими друзьями. Он попросил позволения давать мне уроки каждый день. Я согласилась и никогда не упускала свидания, которое он мне назначал в моей уборной. Ты не представляешь себе, хотя и слышал этот голос, каковы были те уроки.

— Нет, не представляю, — сказал Рауль. — А кто тебе аккомпанировал?

— Нам аккомпанировала музыка, которой я не знаю: она звучала за стеной и была на диво точна. Голос, казалось, понимал мой в совершенстве, знал в точности, на чём отец прервал моё обучение. Через несколько недель я и сама себя не узнавала, когда пела. Мне даже стало страшно. Мне чудилось за этим какое-то колдовство; но мамаша Валериус меня успокоила. Она сказала, что знает: я слишком простодушная девушка, чтобы дьявол мог завладеть мною... Мои успехи, по приказу самого голоса, хранились в тайне между голосом, мамашей Валериус и мною. Странное дело, но вне уборной я пела обычным, будничным голосом, и никто ничего не замечал. Я делала всё, что велел голос. Он говорил: «Погоди и увидишь: мы удивим Париж!» И я ждала и жила словно в восторженном сне. Тогда-то однажды вечером в театре я увидела тебя в первый раз. Я была так рада, что и не подумала скрывать своё восхищение, когда дошла до уборной. К несчастью, голос был там раньше меня и скоро заметил по моему виду, что что-то случилось. Он спросил, в чём дело, и я не увидела причины хранить в тайне нашу историю или скрывать то место, какое ты занял в моём сердце. Тогда голос умолк. Я звала его, но он не отвечал; я умоляла и заклинала, но напрасно. Я пришла в ужас от мысли, что он ушёл навсегда. Дай-то Бог, чтобы так и было, милый!.. В ту ночь я вернулась домой в отчаянии. Я рассказала мамаше Валериус, а она сказала: «Ну конечно, голос ревнует!» И это, милый, впервые открыло мне, что я люблю тебя.

Кристина умолкла и склонила голову на плечо Раулю. Так они сидели с минуту в молчании и не видели, не замечали, как в нескольких шагах от них шевельнулась ползущая тень двух огромных чёрных крыльев — тень, что скользила по крыше так близко, так близко к ним, что могла бы задушить их, сомкнувшись над ними.

— На другой день, — продолжала Кристина со вздохом, — я вернулась в свою уборную в очень задумчивом настроении. Голос был там, заговорил со мной с великой печалью и прямо сказал, что если я должна отдать своё сердце земле, то голосу не остаётся ничего другого, как вернуться на небо. И сказал он это с таким оттенком ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ скорби, что мне тут же следовало бы заподозрить неладное и начать верить, что я — жертва обманутых чувств. Но моя вера в голос, с которым так тесно сплеталась память об отце, оставалась непоколебимой. Ничего я не страшилась так, как того, что никогда больше не услышу его; я думала о своей любви к тебе и понимала всю её напрасную опасность; и я даже не знала, помнишь ли ты меня. Что бы ни случилось, твоё положение в свете запрещало мне и помышлять о том, чтобы когда-нибудь выйти за тебя замуж; и я поклялась голосу, что ты для меня не более чем брат и никогда не будешь иным, и что моё сердце не способно ни к какой земной любви. И потому, милый, я отказывалась узнавать или видеть тебя, встречая тебя на сцене или в коридорах. Меж тем часы, в которые голос учил меня, проходили в божественном исступлении, пока наконец голос не сказал мне: «Теперь ты можешь, Кристина Даэ, подарить людям немного небесной музыки». Не знаю, отчего Карлотта не пришла в тот вечер в театр и почему меня призвали петь вместо неё; но я пела в упоении, какого прежде не знала, и на миг мне почудилось, будто душа покидает моё тело!

— О, Кристина, — сказал Рауль, — в тот вечер моё сердце трепетало от каждого звука твоего голоса. Я видел, как слёзы текут по твоим щекам, и плакал вместе с тобой. Как ты могла петь, петь так и плакать?

— Я почувствовала, что теряю сознание, — сказала Кристина, — я закрыла глаза. Когда я их открыла, ты был рядом со мной. Но голос тоже был там, Рауль! Я испугалась за тебя и снова не захотела тебя узнавать и рассмеялась, когда ты напомнил мне, что выловил мой шарф в море!.. Увы, голос не обманешь!.. Голос узнал тебя, и голос ревновал!.. Он сказал, что если бы я не любила тебя, то не избегала бы тебя, а обращалась с тобой, как со всяким другим старым другом. Он устраивал мне сцену за сценой. Наконец я сказала голосу: «Довольно! Завтра я еду в Перрос, помолиться на могиле отца, и попрошу господина Рауля де Шаньи поехать со мной». — «Поступай как хочешь, — ответил голос, — но я тоже буду в Перросе, ибо я всюду, где ты, Кристина; и если ты всё ещё достойна меня, если ты не солгала мне, я сыграю тебе „Воскрешение Лазаря“ ровно в полночь, на могиле твоего отца и на скрипке твоего отца». Вот, милый, как случилось, что я написала тебе письмо, приведшее тебя в Перрос. Как могла я быть так обманута? Как случилось, что, видя личный, себялюбивый взгляд голоса, я не заподозрила какого-нибудь самозванца? Увы, я больше не была себе госпожой: я стала его вещью!

— Но всё же, — воскликнул Рауль, — ты скоро узнала правду! Почему ты тотчас не избавилась от этого гнусного кошмара?

— Узнала правду, Рауль? Избавилась от этого кошмара? Но, бедный мой мальчик, я и попала-то в кошмар лишь в тот день, когда узнала правду!.. Пожалей меня, Рауль, пожалей!.. Ты помнишь тот ужасный вечер, когда Карлотте почудилось, что её превратили на сцене в жабу, и когда зал вдруг погрузился во мрак, оттого что люстра рухнула на пол? В ту ночь были убитые и раненые, и весь театр звенел от воплей ужаса. Первая моя мысль была о тебе и о голосе. Насчёт тебя я тотчас успокоилась, ибо видела тебя в ложе твоего брата и знала, что тебе ничто не грозит. Но голос сказал мне, что будет на представлении, и я по-настоящему боялась за него, точно это был обыкновенный человек, способный умереть. Я подумала про себя: «Люстра могла упасть на голос». Я была тогда на сцене и чуть было не бросилась в зал искать голос среди убитых и раненых, но тут подумала, что если голос уцелел, то он непременно будет в моей уборной, — и я кинулась к себе. Голоса там не было. Я заперла дверь и со слезами на глазах молила его, если он ещё жив, явиться мне. Голос не ответил, но вдруг я услышала долгий, прекрасный стон, который хорошо знала. Это плач Лазаря, когда при звуке голоса Искупителя он начинает открывать глаза и видеть свет дня. Это была та музыка, которую мы с тобой, Рауль, слышали в Перросе. И тут голос запел главную фразу: «Гряди! И веруй в меня! Верующий в меня жив будет! Иди! Кто уверовал в меня, вовек не умрёт!..» Не могу передать тебе, как подействовала на меня эта музыка. Казалось, она повелевает мне, именно мне, прийти, встать и идти к ней. Она отступала, а я следовала за ней. «Гряди! И веруй в меня!» Я верила ей, я шла... я шла и — вот что было необычайно — моя уборная, пока я двигалась, словно вытягивалась... вытягивалась... Очевидно, это, должно быть, был обман зеркал... ведь передо мной было зеркало... И вдруг я оказалась вне комнаты, сама не зная как!

— Что? Сама не зная как? Кристина, Кристина, ты в самом деле должна перестать грезить!

— Я не грезила, милый, я оказалась вне комнаты, сама не зная как. Ты, видевший однажды вечером, как я исчезла из своей комнаты, может быть, и сумеешь это объяснить; а я не могу. Могу лишь сказать тебе, что вдруг передо мной не стало ни зеркала, ни уборной. Я была в тёмном коридоре, мне стало страшно, и я вскрикнула. Было совсем темно, лишь в дальнем углу стены мерцал слабый красный отблеск. Я звала. Мой голос был единственным звуком, ибо пение и скрипка смолкли. И вдруг чья-то рука легла на мою... вернее, нечто холодное как камень, костлявое схватило меня за запястье и не отпускало. Я снова вскрикнула. Рука обхватила меня за талию и поддержала. Я недолго боролась, а потом оставила попытки. Меня повлекли к маленькому красному огоньку, и тогда я увидела, что нахожусь в руках человека, закутанного в широкий плащ и в маске, скрывавшей всё его лицо. Я сделала последнее усилие; члены мои оцепенели, рот открылся, чтобы закричать, но чья-то рука закрыла его, рука, которую я почувствовала на своих губах, на своей коже... рука, пахнувшая смертью. Тогда я лишилась чувств.

— Когда я открыла глаза, нас по-прежнему окружала тьма. Фонарь, стоявший на земле, освещал бурлящий источник. Вода, брызжущая из него, почти тотчас же исчезала под полом, на котором я лежала, положив голову на колено человека в чёрном плаще и чёрной маске. Он смачивал мне виски, и руки его пахли смертью. Я попыталась оттолкнуть их и спросила: «Кто вы? Где голос?» Единственным ответом был вздох. Внезапно тёплое дыхание коснулось моего лица, и я различила в темноте, рядом с чёрной фигурой человека, что-то белое. Чёрная фигура подняла меня на белую, радостное ржание достигло моих изумлённых ушей, и я прошептала: «Сезар!» Животное вздрогнуло. Рауль, я лежала, полуоткинувшись в седле, и узнала белого коня из «Пророка», которого так часто кормила сахаром и лакомствами. Я вспомнила, что однажды вечером по театру разнёсся слух, будто конь пропал, будто его похитил призрак Оперы. В голос я верила, но в призрака не верила никогда. Однако теперь я с содроганием начала спрашивать себя, не в плену ли я у призрака. Я взывала к голосу о помощи, ибо мне и в голову не могло прийти, что голос и призрак — одно и то же. Ведь ты слышал о призраке Оперы, не правда ли, Рауль?

— Да, но расскажи, что случилось, когда ты оказалась на белом коне из «Пророка»?

— Я не сопротивлялась и отдалась на волю судьбы. Чёрная фигура поддерживала меня, и я не пыталась вырваться. Странное чувство покоя овладело мной, и мне подумалось, что я, должно быть, под действием какого-то снадобья. Я вполне владела своими чувствами; глаза мои привыкли к темноте, кое-где озаряемой мимолётными отблесками. Я рассудила, что мы в узкой круговой галерее, вероятно опоясывающей всю Оперу — а она под землёй огромна. Однажды я уже спускалась в эти подвалы, но остановилась на третьем ярусе, хотя было ещё два, куда более глубоких, достаточно просторных, чтобы вместить целый город. Но виденные там фигуры обратили меня в бегство. Там, в глубине, обитают демоны, совсем чёрные; они стоят перед топками, орудуют лопатами и вилами, раздувают огонь, вздымают пламя, и, если подойдёшь к ним слишком близко, они пугают тебя, вдруг распахивая красные зевы своих печей... И вот, пока Сезар спокойно нёс меня на спине, я видела вдали этих чёрных демонов, казавшихся совсем маленькими, перед красным огнём их печей: они появлялись, исчезали и появлялись вновь, по мере того как мы продвигались своим извилистым путём. Наконец они исчезли совсем. Фигура всё поддерживала меня, а Сезар шёл дальше, никем не ведомый, ступая уверенно. Я не могла бы сказать тебе, даже приблизительно, сколько длилась эта поездка; знаю лишь, что мы, казалось, всё кружили и кружили и часто спускались по винтовой лестнице в самое сердце земли. Быть может, это у меня кружилась голова, но не думаю: нет, рассудок мой был совершенно ясен. Наконец Сезар раздул ноздри, потянул воздух и чуть ускорил шаг. Я ощутила влажность в воздухе, и Сезар остановился. Тьма рассеялась. Нас окружил какой-то голубоватый свет. Мы стояли на берегу озера, чьи свинцовые воды уходили вдаль, в темноту; но голубой свет озарял берег, и я увидела лодочку, привязанную к железному кольцу на пристани!

— Лодка!

— Да, но я знала, что всё это существует на самом деле и что в этом подземном озере и лодке нет ничего сверхъестественного. Но подумай, в каких исключительных обстоятельствах я очутилась на том берегу! Не знаю, прошло ли к тому времени действие снадобья, когда фигура человека подняла меня в лодку, но ужас мой охватил меня с новой силой. Мой зловещий провожатый, должно быть, заметил это, ибо отослал Сезара обратно, и я услышала, как его копыта стучат вверх по лестнице, а человек тем временем прыгнул в лодку, отвязал державшую её верёвку и взялся за вёсла. Он грёб быстрыми, сильными взмахами; и глаза его под маской ни на миг не отрывались от меня. Мы скользили по беззвучной воде в том голубоватом свете, о котором я говорила; потом снова погрузились во тьму и причалили к берегу. И меня снова подхватили на руки. Я громко вскрикнула. И вдруг умолкла, ослеплённая светом... Да, ослепительным светом, посреди которого меня опустили на землю. Я вскочила на ноги. Я стояла посреди гостиной, которая показалась мне убранной, украшенной и обставленной одними цветами — цветами роскошными и нелепыми из-за шёлковых лент, привязывавших их к корзинам, наподобие тех, что продают в лавках на бульварах. То были слишком уж благовоспитанные цветы, вроде тех, что я находила в своей уборной после премьеры. И посреди всех этих цветов стояла чёрная фигура человека в маске, со скрещёнными руками, и он произнёс: «Не бойся, Кристина; тебе ничто не грозит». ЭТО БЫЛ ГОЛОС!

— Гнев мой сравнялся с изумлением. Я бросилась к маске и попыталась сорвать её, чтобы увидеть лицо голоса. Человек сказал: «Тебе ничто не грозит, пока ты не касаешься маски». И, мягко взяв меня за запястья, он усадил меня в кресло, а затем опустился передо мной на колени и больше не сказал ни слова! Его смирение вернуло мне толику мужества; а свет возвратил меня к действительности жизни. Каким бы необычайным ни было это приключение, теперь меня окружали смертные, зримые, осязаемые вещи. Мебель, драпировки, свечи, вазы и самые цветы в корзинах, о которых я почти могла бы сказать, откуда они и сколько стоят, поневоле замыкали моё воображение в пределах гостиной столь же заурядной, как всякая иная — у которой, по крайней мере, было то оправдание, что она не в подвалах Оперы. Я, без сомнения, имела дело со страшным, чудаковатым человеком, который каким-то таинственным образом сумел устроить себе жильё здесь, под зданием Оперы, на пять этажей ниже уровня земли. И голос, голос, который я узнала под маской, стоял передо мной на коленях — то БЫЛ ЧЕЛОВЕК! И я заплакала... Человек, всё ещё коленопреклонённый, должно быть, понял причину моих слёз, ибо сказал: «Это правда, Кристина!.. Я не Ангел, не гений и не призрак... Я — Эрик!»

Рассказ Кристины снова прервался. Эхо позади них, казалось, повторило это слово вслед за ней.

— Эрик!

Какое эхо?.. Оба обернулись и увидели, что настала ночь. Рауль сделал движение, будто хотел встать, но Кристина удержала его подле себя.

— Не уходи, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты узнал всё ЗДЕСЬ!

— Но отчего здесь, Кристина? Боюсь, ты простудишься.

— Нам нечего бояться, кроме люков, милый, а здесь мы за много миль от люков... и мне не дозволено видеться с тобой за пределами театра. Сейчас не время его сердить. Мы не должны возбуждать его подозрений.

— Кристина! Кристина! Что-то говорит мне, что мы поступаем неверно, откладывая до завтрашнего вечера, и что нам следует бежать сейчас же.

— Говорю тебе: если он не услышит моего пения завтра, это причинит ему безмерную боль.

— Трудно не причинить ему боли и в то же время избавиться от него навсегда.

— Тут ты прав, Рауль, ибо он, конечно, умрёт от моего бегства. — И она прибавила глухим голосом: — Но ведь тогда это оборачивается на обе стороны... ибо мы рискуем, что он убьёт нас.

— Неужели он так любит тебя?

— Ради меня он пошёл бы на убийство.

— Но ведь можно узнать, где он живёт. Можно отправиться на его поиски. Теперь, когда мы знаем, что Эрик не призрак, можно заговорить с ним и заставить его отвечать!

Кристина покачала головой.

— Нет, нет! С Эриком ничего не поделаешь — от него можно только бежать!

— Тогда почему, когда ты могла бежать, ты вернулась к нему?

— Потому что была вынуждена. И ты поймёшь это, когда я расскажу, как я его покинула.

— О, я ненавижу его! — воскликнул Рауль. — А ты, Кристина, скажи мне, ты тоже его ненавидишь?

— Нет, — просто ответила Кристина.

— Нет, разумеется, нет... Да ты любишь его! Твой страх, твой ужас — всё это лишь любовь, любовь самого утончённого рода, та, в которой люди не признаются даже самим себе, — с горечью произнёс Рауль. — Та, что заставляет тебя трепетать при одной мысли о ней... Только представь: человек, живущий во дворце под землёй! — И он криво усмехнулся.

— Так ты хочешь, чтобы я вернулась туда? — жестоко сказала девушка. — Берегись, Рауль; я ведь сказала тебе: я не вернулась бы туда никогда!

Между ними тремя воцарилось жуткое молчание: между двумя, что говорили, и тенью, что слушала позади них.

— Прежде чем ответить на это, — произнёс наконец Рауль очень медленно, — я хотел бы знать, какое чувство он тебе внушает, коль скоро ты его не ненавидишь.

— Ужас! — сказала она. — В том-то и весь кошмар. Он преисполняет меня ужасом, а я не питаю к нему ненависти. Как я могу ненавидеть его, Рауль? Подумай об Эрике у моих ног, в доме на озере, под землёй. Он обвиняет себя, проклинает себя, умоляет о прощении!.. Он признаётся в своём обмане. Он любит меня! Он повергает к моим ногам любовь безмерную и трагическую... Он похитил меня из любви!.. Он заточил меня вместе с собою под землёй из любви!.. Но он почитает меня: он ползает, стонет, плачет!.. И когда я поднялась, Рауль, и сказала ему, что могу лишь презирать его, если он тут же не вернёт мне свободу... он предложил её... он предложил показать мне таинственный путь... Только... только он поднялся тоже... и мне дали понять, что, хотя он не ангел, не призрак и не гений, он всё же оставался голосом... ибо он запел. И я слушала... и осталась!.. В ту ночь мы не обменялись более ни словом. Он усыпил меня пением.

— Когда я проснулась, я была одна, лёжа на софе в скромно обставленной маленькой спальне, с обыкновенной кроватью красного дерева, освещённой лампой, стоявшей на мраморной крышке старинного комода в стиле Луи-Филиппа. Вскоре я обнаружила, что я пленница и что единственный выход из моей комнаты ведёт в весьма удобную ванную. Вернувшись в спальню, я увидела на комоде записку, написанную красными чернилами, которая гласила: «Дорогая Кристина, вам нечего тревожиться о своей судьбе. У вас нет в целом свете друга лучше и почтительнее, чем я. Вы одни, пока что, в этом доме, который принадлежит вам. Я отправляюсь за покупками, чтобы принести вам всё, что вам может понадобиться». Я была уверена, что попала в руки безумца. Я обежала свою маленькую квартирку, ища выхода, которого так и не нашла. Я корила себя за нелепое суеверие, из-за которого угодила в западню. Мне хотелось смеяться и плакать разом.

— В таком расположении духа и застал меня Эрик. Трижды постучав по стене, он тихо вошёл через дверь, которой я не приметила и которую он оставил открытой. Руки у него были полны коробок и свёртков, и он неторопливо разложил их на кровати, пока я осыпала его бранью и требовала снять маску, если под ней лицо честного человека. Он безмятежно ответил: «Тебе никогда не увидеть лица Эрика». И упрекнул меня в том, что я до сих пор не оделась в такой час: он был так любезен, что сообщил мне, что уже два часа пополудни. Он сказал, что даёт мне полчаса, и, говоря это, завёл мои часы и поставил на них время. После чего пригласил меня в столовую, где нас ожидал славный завтрак.

— Я была страшно разгневана, захлопнула дверь у него перед носом и ушла в ванную... Когда я вышла оттуда, чувствуя себя весьма освежённой, Эрик сказал, что любит меня, но что он никогда не скажет мне об этом, кроме как с моего дозволения, а всё остальное время будет посвящено музыке. «Что вы разумеете под остальным временем?» — спросила я. «Пять дней», — сказал он решительно. Я спросила, буду ли я тогда свободна, и он ответил: «Ты будешь свободна, Кристина, ибо, когда эти пять дней минуют, ты научишься не видеть меня; а затем время от времени ты будешь приходить навещать своего бедного Эрика!» Он указал на стул напротив себя, за маленьким столиком, и я села, чувствуя великое смятение. Всё же я съела несколько креветок и крылышко цыплёнка и выпила полбокала токайского, которое, как он сказал, он сам привёз из кёнигсбергских погребов. Эрик не ел и не пил. Я спросила, какой он национальности и не указывает ли имя Эрик на его скандинавское происхождение. Он ответил, что у него нет ни имени, ни родины и что имя Эрик он взял случайно.

— После завтрака он поднялся и подал мне кончики своих пальцев, сказав, что хотел бы показать мне свою квартиру; но я отдёрнула руку и вскрикнула. То, к чему я прикоснулась, было холодным и в то же время костлявым; и я вспомнила, что руки его пахнут смертью. «О, прости меня!» — простонал он. И отворил передо мной дверь. «Это моя спальня, если желаешь взглянуть. Она довольно любопытна». Его манеры, его слова, его поведение внушили мне доверие, и я вошла без колебаний. Мне почудилось, будто я вхожу в комнату покойника. Стены были все обиты чёрным, но вместо белой отделки, какой обыкновенно оживляют подобную погребальную обивку, там был начертан огромный нотный стан с нотами «Dies irae», повторёнными много раз. Посреди комнаты стоял балдахин, с которого свисали занавеси из красной парчи, а под балдахином — открытый гроб. «Вот где я сплю, — сказал Эрик. — В жизни ко всему приходится привыкать, даже к вечности». Это зрелище так меня потрясло, что я отвернула голову.

— Потом я увидела клавиатуру органа, занимавшего целую стену. На пюпитре лежала нотная тетрадь, испещрённая красными нотами. Я попросила позволения взглянуть в неё и прочла: «Торжествующий Дон Жуан». «Да, — сказал он, — я иногда сочиняю. Я начал этот труд двадцать лет назад. Когда закончу, унесу его с собой в тот гроб и больше уже не проснусь». «Вам следует работать над ним как можно реже», — сказала я. Он ответил: «Порой я тружусь над ним по четырнадцать дней и ночей кряду, всё это время питаясь одной лишь музыкой, а затем отдыхаю годами». «Сыграете ли мне что-нибудь из вашего „Торжествующего Дон Жуана“?» — спросила я, думая ему угодить. «Никогда не просите меня об этом, — сказал он мрачным голосом. — Я сыграю вам Моцарта, если хотите, и он лишь заставит вас плакать; но мой Дон Жуан, Кристина, сжигает; и всё же его не поражает огонь небесный». Тут мы вернулись в гостиную. Я заметила, что во всей квартире не было ни единого зеркала. Я хотела было сказать об этом, но Эрик уже сел за фортепиано. Он сказал: «Видите ли, Кристина, есть музыка столь ужасная, что она пожирает всех, кто к ней приближается. К счастью, до этой музыки вы ещё не дошли, ибо иначе вы утратили бы весь свой прелестный румянец, и никто не узнал бы вас, когда вы вернулись бы в Париж. Споём же что-нибудь из оперы, Кристина Даэ». Эти последние слова он произнёс так, словно бросал мне оскорбление.

— Что же вы сделали?

— У меня не было времени задумываться над смыслом, который он вкладывал в свои слова. Мы тотчас же начали дуэт из «Отелло», и катастрофа была уже над нами. Я пела Дездемону с таким отчаянием, с таким ужасом, каких прежде никогда не выказывала. Что до него, то в каждой ноте его голос гремел мятежной, мстительной душой. Любовь, ревность, ненависть вырывались вокруг нас в надрывных воплях. Чёрная маска Эрика напомнила мне о природной маске венецианского мавра. Он был самим Отелло. Внезапно я ощутила потребность заглянуть под маску. Мне хотелось увидеть ЛИЦО этого голоса, и движением, которого я никак не могла унять, мои пальцы стремительно сорвали маску. О, ужас, ужас, ужас!

Кристина умолкла при мысли о видении, повергшем её в трепет, а отголоски ночи, что прежде повторяли имя Эрика, теперь трижды простонали:

— Ужас!.. Ужас!.. Ужас!

Рауль и Кристина, крепко прижавшись друг к другу, подняли глаза к звёздам, сиявшим в ясном и мирном небе. Рауль сказал:

— Странно, Кристина, что эта тихая, кроткая ночь так полна жалобных звуков. Право, можно подумать, будто она скорбит вместе с нами.

— Когда ты узнаешь тайну, Рауль, твой слух, как и мой, наполнится стенаниями.

Она взяла оберегающие руки Рауля в свои и, содрогаясь всем телом, продолжала:

— Да, доживи я хоть до ста лет, я всегда буду слышать тот нечеловеческий крик горя и ярости, который он испустил, когда моим глазам предстало это страшное зрелище... Рауль, ты видел мёртвые головы, иссохшие и обветшавшие за века, и, быть может, если ты не был жертвой кошмара, ты видел ЕГО мёртвую голову в Перросе. А потом ты видел Красную Смерть, бродившую по последнему костюмированному балу. Но все те мёртвые головы были недвижны, и их немой ужас не был живым. А теперь вообрази, если сумеешь, как маска Красной Смерти вдруг оживает, чтобы выразить четырьмя чёрными провалами — глазниц, носа и рта — предельный гнев, всесильную ярость демона; И НИ ЛУЧА СВЕТА ИЗ ЭТИХ ГЛАЗНИЦ, ибо, как я узнала позже, его пылающие глаза можно увидеть лишь в темноте.

— Я отпрянула к стене, а он приблизился ко мне, скрежеща зубами, и, когда я упала на колени, он зашипел на меня безумные, бессвязные слова и проклятия. Наклонившись надо мной, он вскричал: «Смотри! Ты ведь хотела видеть! Смотри же! Насыть свои глаза, упейся моим проклятым уродством! Взгляни на лицо Эрика! Теперь ты знаешь лицо этого голоса! Тебе было мало меня слышать, а? Тебе захотелось узнать, каков я собой! О, до чего же вы, женщины, любопытны! Ну что, довольна? Красавец, не правда ли?.. Когда женщина увидит меня, как увидела ты, она принадлежит мне. Она любит меня навеки. Я ведь своего рода Дон Жуан!» И, выпрямившись во весь рост, уперев руку в бок, покачивая на плечах отвратительным месивом, бывшим его головой, он прорычал: «Смотри на меня! Я — ТОРЖЕСТВУЮЩИЙ ДОН ЖУАН!» А когда я отвернула голову и взмолилась о пощаде, он грубо притянул её к себе, вцепившись мёртвыми пальцами мне в волосы.

— Довольно! Довольно! — вскричал Рауль. — Я убью его. Заклинаю тебя небом, Кристина, скажи, где эта столовая на озере! Я должен его убить!

— О, молчи, Рауль, если хочешь узнать всё до конца!

— Да, я хочу знать, как и почему ты вернулась; я должен это знать!.. Но так или иначе я его убью!

— О, Рауль, слушай, слушай!.. Он поволок меня за волосы, а потом... а потом... О, это слишком ужасно!

— Ну, что же? Говори! — свирепо воскликнул Рауль. — Говори же, скорее!

— И тогда он зашипел на меня: «А, я тебя пугаю, вот как?.. Ещё бы!.. Быть может, ты думаешь, что у меня есть ещё одна маска, а? Что это... это... моя голова — тоже маска? Ну что ж, — прорычал он, — сорви её, как сорвала прежнюю! Ну! Давай же! Я требую! Твои руки! Твои руки! Дай мне твои руки!» И он схватил мои руки и вонзил их в своё жуткое лицо. Моими ногтями он разодрал свою плоть, моими ногтями разодрал свою страшную мёртвую плоть!.. «Знай, — вопил он, и горло его пылало и хрипело, как печь, — знай, что я весь, с головы до пят, сложен из смерти, и что это труп любит тебя, боготворит тебя и никогда, никогда тебя не покинет!.. Смотри, теперь я не смеюсь, я плачу, плачу о тебе, Кристина, ты сорвала мою маску и потому уже никогда не сможешь меня оставить!.. Пока ты считала меня красивым, ты могла бы вернуться, я знаю, ты вернулась бы... но теперь, когда ты знаешь моё уродство, ты сбежишь навсегда... А потому я оставлю тебя здесь!.. Зачем ты захотела меня увидеть? О, безумная Кристина, пожелавшая меня увидеть!.. Когда родной мой отец ни разу меня не видел, а мать, чтобы не видеть меня, подарила мне мою первую маску!»

— Наконец он отпустил меня и стал ползать по полу, испуская страшные рыдания. А потом он уполз, точно змея, скрылся в своей комнате, затворил дверь и оставил меня наедине с моими мыслями. Вскоре я услышала звуки органа; и тогда я начала понимать презрительные слова Эрика об оперной музыке. То, что я теперь слышала, было совершенно непохоже на всё, что доводилось слышать прежде. Его «Торжествующий Дон Жуан» (ибо я не сомневалась, что он бросился к своему шедевру, дабы забыть ужас этого мгновения) поначалу показался мне одним долгим, страшным, великолепным рыданием. Но мало-помалу он выразил все чувства, все страдания, на какие только способно человечество. Он опьянил меня; и я отворила дверь, разделявшую нас. Эрик поднялся, когда я вошла, НО НЕ ОСМЕЛИЛСЯ ПОВЕРНУТЬСЯ В МОЮ СТОРОНУ. «Эрик, — вскричала я, — покажи мне своё лицо без страха! Клянусь, ты самый несчастный и самый возвышенный из людей; и если когда-нибудь я снова содрогнусь, взглянув на тебя, то лишь оттого, что подумаю о великолепии твоего гения!» Тогда Эрик обернулся, ибо поверил мне, и я тоже верила самой себе. Он пал к моим ногам со словами любви... со словами любви на своих мёртвых устах... и музыка смолкла... Он целовал край моего платья и не видел, что я закрыла глаза.

— Что ещё сказать тебе, милый? Теперь ты знаешь всю трагедию. Она длилась две недели — две недели, в течение которых я ему лгала. Мои лживые слова были столь же чудовищны, как и чудовище, их внушавшее; но они были ценою моей свободы. Я сожгла его маску; и я преуспела так, что даже когда он не пел, он старался поймать мой взгляд, точно пёс, сидящий подле хозяина. Он был моим верным рабом и оказывал мне бесконечные мелкие знаки внимания. Мало-помалу я внушила ему такое доверие, что он отважился водить меня гулять по берегам озера и катать в лодке по его свинцовым водам; к концу моего плена он стал выпускать меня через ворота, запиравшие подземные ходы на улице Скриб. Там нас поджидал экипаж и увозил в Булонский лес. Ночь, когда мы встретили тебя, едва не стала для меня роковой, ибо он ужасно ревнует меня к тебе, и мне пришлось сказать ему, что ты скоро уезжаешь... Наконец, после двух недель этого страшного плена, в течение которых меня попеременно охватывали жалость, восторг, отчаяние и ужас, он поверил мне, когда я сказала: «Я ВЕРНУСЬ!»

— И ты вернулась, Кристина, — простонал Рауль.

— Да, милый, и должна сказать тебе, что сдержать слово мне помогли не его страшные угрозы при моём освобождении, а то надрывное рыдание, которое он испустил на пороге гробницы... Это рыдание привязало меня к несчастному больше, чем я сама подозревала, прощаясь с ним. Бедный Эрик! Бедный Эрик!

— Кристина, — сказал Рауль, поднимаясь, — ты говоришь, что любишь меня; но не прошло и нескольких часов после того, как ты вновь обрела свободу, а ты уже вернулась к Эрику! Вспомни костюмированный бал!

— Да; а помнишь ли ты те часы, что я провела с тобою, Рауль... с великой опасностью для нас обоих?

— В те часы я усомнился в твоей любви ко мне.

— И ты всё ещё сомневаешься в ней, Рауль?.. Так знай же, что каждое моё посещение Эрика лишь усиливало мой ужас перед ним; ибо каждое из этих посещений, вместо того чтобы успокоить его, как я надеялась, сводило его с ума от любви! А мне так страшно, так страшно!..

— Тебе страшно... но любишь ли ты меня? Будь Эрик красив собою, любила бы ты меня, Кристина?

Она в свою очередь поднялась, обвила двумя трепещущими руками шею юноши и сказала:

— О, мой суженый на один день, если бы я не любила тебя, я не отдала бы тебе своих уст! Возьми их, в первый и в последний раз.

Он поцеловал её уста; но ночь, окружавшая их, разверзлась, они бросились прочь, как при приближении бури, и глаза их, полные страха перед Эриком, показали им, прежде чем они скрылись, высоко над ними огромную ночную птицу, что глядела на них своими пылающими глазами и, казалось, льнула к струнам лиры Аполлона.