第3章 共3章

   Карл Иваныч закрыл глаза, и губы его задрожали. "Mutter! -- sagte ich, -- ich bin ihr Sohn, ich bin ihr Karl! und sie stürzte mir in die Arme" [Маменька! -- сказал я, -- я ваш сын Карл! -- и она бросилась в мои объятия], -- повторил он, успокоившись немного и утирая крупные слезы, катившиеся по его щекам. "Но Богу не угодно было, чтобы я кончил дни на своей родине. Мне суждено было несчастие! das Unglük verfolgte mih überall!..* [несчастье повсюду меня преследовало!..] Я жил на своей родине только три месяца. В одно воскресенье я был в кофейном доме, купил кружку пива, курил свою трубочку и разговаривал с своими знакомыми про Politik, про императора Франц, про Napoleon, про войну, и каждый говорил свое мнение. Подле нас сидел незнакомый господин в сером Uberrock [сюртуке], пил кофе, курил трубочку и ничего не говорил с нами. Er rauchte sein Pfeifchen und schwieg still. Когда Nachtwächter [ночной сторож] прокричал десять часов, я взял свою шляпу, заплатил деньги и пошел домой. В половине ночи кто-то застучал в двери. Я проснулся и сказал: "Кто там?" -- "Macht auf!" [Отворите!]. Я сказал: "Скажите, кто там, и я отворю". Ich sagte: "Sagt, wer ihr seid, und ich werde aufmachen". -- "Macht auf im Namen des Gesetzes!" *[Отворите именем закона!] -- сказал за дверью. И я отворил. Два Soldat с ружьями стояли за дверью, и в комнату вошел незнакомый человек в сером Uberrock [сюртуке], который сидел подле нас в кофейном доме. Он был шпион! Er war ein Spion!.. "Пойдемте со мной!" -- сказал шпион. "Хорошо", -- я сказал... Я надел сапоги und Pantalon, надевал подтяжки и ходил по комнате. В сердце у меня кипело; я сказал: "Он подлец!" Когда я подошел к стенке, где висела моя шпага, я вдруг схватил ее и сказал: "Ты шпион; защищайся! Du bist ein Spion; verteidige dich!" Ich gab ein Hieb [Я нанес один удар] направо, ein Hieb налево и один на галава. Шпион упал! Я схватил чемодан и деньги и прыгнул за окошко. Ich nahm meinen Mantelsack und Beutel und sprang zum Fenster hinaus. Ich кат nach Ems [Я пришел в Эмс], там я познакомился с енерал Сазин. Он полюбил меня, достал у посланника паспорт и взял меня с собой в Россию учить детей. Когда енерал Сазин умер, ваша маменька позвала меня к себе. Она сказала: "Карл Иваныч! отдаю вам своих детей, любите их, и я никогда не оставлю вас, я успокою вашу старость". Теперь ее не стало, и все забыто. За свою двадцатилетнюю службу я должен теперь, на старости лет, идти на улицу искать свой черствый кусок хлеба... Бог сей видит и сей знает, и на сей его святое воля, только вас жалько мне, детьи!" -- заключил Карл Иваныч, притягивая меня к себе за руку и целуя в голову.

   По окончании годичного траура бабушка оправилась несколько от печали, поразившей ее, и стала изредка принимать гостей, в особенностей детей -- наших сверстников и сверстниц.

   В день рождения Любочки, 13 декабря, еще перед обедом приехали к нам княгиня Корнакова с дочерьми, Валахина с Сонечкой, Иленька Грап и два меньших брата Ивиных.

   Уже звуки говора, смеху и беготни долетали к нам снизу, где собралось все это общество, но мы не могли присоединиться к нему прежде окончания утренних классов. На таблице, висевшей в классной, значилось: Lundi, de 2 а 3, Maitre d'Histoire et de Geographic [Понедельник от 2 до 3 -- учитель истории и географии], и вот этого-то Maitre d'Histoire мы должны были дождаться, выслушать и проводить, прежде чем быть свободными. Было уже двадцать минут третьего, а учителя истории не было еще ни слышно, ни видно даже на улице, по которой он должен был прийти и на которую я смотрел с сильным желанием никогда не видать его.

   -- Кажется, Лебедев нынче не придет, -- сказал Володя, отрываясь на минуту от книги Смарагдова, по которой он готовил урок.

   -- Дай Бог, дай Бог... а то я ровно ничего не знаю, однако, кажется, вон он идет, -- прибавил я печальным голосом.

   Володя встал и подошел к окну.

   -- Нет, это не он, это какой-то барин, -- сказал он. -- Подождем еще до половины третьего, -- прибавил он, потягиваясь и в то же время почесывая маковку, как он это обыкновенно делал, на минуту отдыхая от занятий. -- Ежели не придет и в половине третьего, тогда можно будет сказать St.-Jérôme'у, чтобы убрать тетради.

   -- И охота ему хо-о-о-о-дить, -- сказал я, тоже потягиваясь и потрясая над головой книгу Кайданова, которую держал в обеих руках.

   От нечего делать я раскрыл книгу на том месте, где был задан урок, и стал прочитывать его. Урок был большой и трудный, я ничего не знал и видел, что уже никак не успею хоть что-нибудь запомнить из него, тем более что находился в том раздраженном состоянии, в котором мысли отказываются остановиться на каком бы то ни было предмете.

   За прошедший урок истории, которая всегда казалась мне самым скучным, тяжелым предметом, Лебедев жаловался на меня St.-Jérôme'y и в тетради баллов поставил мне два, что считалось очень дурным. St.-Jérôme тогда еще сказал мне, что ежели в следующий урок я получу меньше трех, то буду строго наказан. Теперь-то предстоял этот следующий урок, и, признаюсь, я сильно трусил.

   Я так увлекся перечитыванием незнакомого мне урока, что послышавшийся в передней стук снимания калош внезапно поразил меня. Едва успел я оглядеться, как в дверях показалось рябое, отвратительное для меня лицо и слишком знакомая неуклюжая фигура учителя в синем застегнутом фраке с учеными пуговицами.

   Учитель медленно положил шапку на окно, тетради на стол, раздвинул обеими руками фалды своего фрака (как будто это было очень нужно) и, отдуваясь, сел на свое место.

   -- Ну-с, господа, -- сказал он, потирая одну о другую свои потные руки, -- пройдемте-с сперва то, что было сказано в прошедший класс, а потом я постараюсь познакомить вас с дальнейшими событиями средних веков.

   Это значило: сказывайте уроки.

   В то время как Володя отвечал ему с свободой и уверенностью, свойственной тем, кто хорошо знает предмет, я без всякой цели вышел на лестницу, и так как вниз нельзя мне было идти, весьма естественно, что я незаметно для самого себя очутился на площадке. Но только что я хотел поместиться на обыкновенном посте своих наблюдений -- за дверью, как вдруг Мими, всегда бывшая причиною моих несчастий, наткнулась на меня. "Вы здесь?" -- сказала она, грозно посмотрев на меня, потом на дверь девичьей и потом опять на меня.

   Я чувствовал себя кругом виноватым -- и за то, что был не в классе, и за то, что находился в таком неуказанном месте, поэтому молчал и, опустив голову, являл в своей особе самое трогательное выражение раскаяния.

   -- Нет, это уж ни на что не похоже! -- сказала Мими. -- Что вы здесь делали? -- Я помолчал. -- Нет, это так не останется, -- повторила она, постукивая щиколками пальцев о перила лестницы, -- я все расскажу графине.

   Было уже без пяти минут три, когда я вернулся в класс. Учитель, как будто не замечая ни моего отсутствия, ни моего присутствия, объяснял Володе следующий урок. Когда он, окончив свои толкования, начал складывать тетради и Володя вышел в другую комнату, чтобы принести билетик, мне пришла отрадная мысль, что все кончено и про меня забудут.

   Но вдруг учитель с злодейской полуулыбкой обратился ко мне.

   -- Надеюсь, вы выучили свой урок-с, -- сказал он, потирая руки.

   -- Выучил-с, -- отвечал я.

   -- Потрудитесь мне сказать что-нибудь о крестовом походе Людовика Святого, -- сказал он, покачиваясь на стуле и задумчиво глядя себе под ноги. -- Сначала вы мне скажете о причинах, побудивших ко, роля французского взять крест, -- сказал он, поднимая брови и указывая пальцем на чернильницу, -- потом объясните мне общие характеристические черты этого похода, -- прибавил он, делая всей кистью движение такое, как будто хотел поймать что-нибудь, -- и наконец влияние этого похода на европейские государства вообще, -- сказал он, ударяя тетрадями по левой стороне стола, -- и на французское королевство в особенности, -- заключил он, ударяя по правой стороне стола и склоняя голову направо.

   Я проглотил несколько раз слюни, прокашлялся, склонил голову набок и молчал. Потом, взял перо, лежавшее на столе, начал обрывать его и все молчал.

   -- Позвольте перышко, -- сказал мне учитель, протягивая руку. -- Оно пригодится. Ну-с.

   -- Людо... кар... Лудовик Святой был... был... был... добрый и умный царь...

   -- Кто-с?

   -- Царь. Он вздумал пойти в Иерусалим и передал бразды правления своей матери.

   -- Как ее звали-с?

   -- Б...б...ланка.

   -- Как-с? буланка?

   Я усмехнулся как-то криво и неловко.

   -- Ну-с, не знаете ли еще чего-нибудь? -- сказал он с усмешкой.

   Мне нечего было терять, я прокашлялся и начал врать все, что только мне приходило в голову. Учитель молчал, сметая со стола пыль перышком, которое он У меня отнял, пристально смотрел мимо моего уха и приговаривал: "Хорошо-с, очень хорошо-с". Я чувствовал, что ничего не знаю, выражаюсь совсем не так, как следует, и мне страшно больно было видеть, что учитель не останавливает и не поправляет меня.

   -- Зачем же он вздумал идти в Иерусалим? -- сказал он, повторяя мои слова.

   -- Затем... потому... оттого, затем что...

   Я решительно замялся, не сказал ни слова больше и чувствовал, что ежели этот злодей-учитель хоть год целый будет молчать и вопросительно смотреть на меня, я все-таки не в состоянии буду произнести более ни одного звука. Учитель минуты три смотрел на меня, потом вдруг проявил в своем лице выражение глубокой печали и чувствительным голосом сказал Володе, который в это время вошел в комнату.

   -- Позвольте мне тетрадку: проставить баллы.

   Володя подал ему тетрадь и осторожно положил билетик подле нее.

   Учитель развернул тетрадь и, бережно обмакнув перо, красивым почерком написал Володе пять в графе успехов и поведения. Потом, остановив перо над графою, в которой означались мои баллы, он посмотрел на меня, стряхнул чернила и задумался.

   Вдруг рука его сделала чуть заметное движение, и в графе появилась красиво начерченная единица и точка; другое движение -- и в графе поведения другая единица и точка.