第94章 共117章

Глава 94. Признание Максимилиана

В ту же минуту из кабинета г-на де Вильфора раздался голос: «Что случилось?»

Моррель взглянул на Нуартье, который уже овладел собой, и тот глазами указал на кабинет, где однажды, при обстоятельствах почти столь же необычных, молодой человек уже находил убежище. Едва он успел схватить свою шляпу и, задыхаясь, броситься в этот кабинет, как в коридоре послышались шаги королевского прокурора.

Вильфор ворвался в комнату, подбежал к Валентине и подхватил ее на руки.

— Врача, врача… господина д'Авриньи! — крикнул Вильфор. — Или нет, я сам за ним поеду.

Он вылетел из комнаты, и в тот же миг Моррель выскользнул в другую дверь. Его поразило в самое сердце страшное воспоминание: ему вспомнился разговор, который он подслушал между доктором и Вильфором в ночь смерти г-жи де Сен-Меран; эти признаки, хоть и не столь тревожные, были те же самые, что предшествовали смерти Барруа. В то же время в его ушах словно зазвучал голос Монте Кристо, произнесший всего два часа назад: «Чего бы вы ни пожелали, Моррель, приходите ко мне; я многое могу».

Быстрее мысли он помчался по улице Матиньон, а оттуда — на Елисейские Поля.

Тем временем г-н де Вильфор в наемном кабриолете подъехал к дверям г-на д'Авриньи. Он позвонил так неистово, что привратник испугался. Вильфор взбежал по лестнице, не сказав ни слова. Привратник знал его и пропустил, лишь крикнув вслед:

— В кабинете, господин прокурор, в кабинете!

Вильфор толкнул, вернее, силой распахнул дверь.

— А, — сказал доктор, — это вы?

— Да, — ответил Вильфор, притворяя за собой дверь, — это я, и на этот раз я пришел спросить вас, совсем ли мы одни. Доктор, мой дом проклят!

— Что такое? — отозвался тот с виду хладнокровно, но с глубоким волнением. — У вас снова больной?

— Да, доктор! — воскликнул Вильфор, хватаясь за волосы. — Да!

Взгляд д'Авриньи как бы говорил: «Я предупреждал вас, что так и будет». Затем он медленно произнес:

— Кто же теперь умирает в вашем доме? Какая новая жертва обвинит вас в слабости перед Богом?

Скорбное рыдание вырвалось из груди Вильфора; он подошел к доктору и, схватив его за руку, проговорил:

— Валентина! Теперь очередь Валентины!

— Ваша дочь! — вскричал д'Авриньи в горе и изумлении.

— Вот видите, вы ошиблись, — прошептал прокурор. — Пойдемте к ней, и у ее ложа страданий вымолите у нее прощение за то, что заподозрили ее.

— Всякий раз, когда вы обращались ко мне, — сказал доктор, — было уже слишком поздно; но все же я пойду. Однако поспешим, сударь; с теми врагами, с какими вы имеете дело, нельзя терять ни минуты.

— О, на этот раз, доктор, вам не придется упрекать меня в слабости. На этот раз я найду убийцу и не дам ему уйти.

— Постараемся сперва спасти жертву, а уж потом будем думать о мести, — сказал д'Авриньи. — Идемте.

Тот же кабриолет, что привез Вильфора, во весь опор помчал их обратно, и в эту самую минуту Моррель постучал в дверь Монте Кристо.

Граф был у себя в кабинете и с гневным лицом читал что-то, поспешно принесенное Бертуччо. Услышав имя Морреля, который расстался с ним всего два часа назад, граф поднял голову, встал и бросился ему навстречу.

— Что случилось, Максимилиан? — спросил он. — Вы бледны, пот струится у вас со лба.

Моррель рухнул в кресло.

— Да, — сказал он, — я бежал сюда; мне надо поговорить с вами.

— Все ли в добром здравии у вас в семье? — спросил граф с сердечной благожелательностью, в искренности которой невозможно было ни на миг усомниться.

— Благодарю вас, граф, благодарю, — ответил молодой человек, явно не зная, с чего начать. — Да, в моей семье все здоровы.

— Тем лучше; но вы что-то хотите мне сказать? — продолжал граф со все возраставшей тревогой.

— Да, — сказал Моррель, — это правда; я только что покинул дом, куда вошла смерть, и прибежал к вам.

— Так вы от господина де Морсера? — спросил Монте Кристо.

— Нет, — ответил Моррель. — Разве в его доме кто-то умер?

— Генерал только что пустил себе пулю в лоб, — ответил Монте Кристо с величайшим хладнокровием.

— О, какое ужасное несчастье! — вскричал Максимилиан.

— Не для графини и не для Альбера, — сказал Монте Кристо. — Мертвый отец или муж лучше обесчещенного: кровь смывает позор.

— Бедная графиня, — сказал Максимилиан, — мне очень жаль ее; она такая благородная женщина!

— Пожалейте и Альбера, Максимилиан; поверьте, он достойный сын своей матери. Но вернемся к вам. Вы спешили ко мне — могу ли я иметь счастье быть вам чем-нибудь полезным?

— Да, мне нужна ваша помощь: то есть я подумал, как безумный, что вы могли бы прийти мне на помощь там, где спасти меня может лишь один Бог.

— Скажите же, в чем дело, — ответил Монте Кристо.

— О, — сказал Моррель, — право, не знаю, вправе ли я открыть эту тайну человеческому слуху, но рок влечет меня, необходимость понуждает, граф…

Моррель запнулся.

— Верите ли вы, что я люблю вас? — спросил Монте Кристо, ласково взяв руку молодого человека в свои.

— О, вы ободряете меня, и что-то говорит мне вот здесь, — он приложил руку к сердцу, — что у меня не должно быть от вас тайн.

— Вы правы, Моррель; это Бог говорит вашему сердцу, а сердце говорит вам. Скажите же мне, что оно говорит.

— Граф, позволите ли вы мне послать Батистена справиться об одной особе, которую вы знаете?

— Я к вашим услугам, а тем более мои слуги.

— О, я не смогу жить, если ей не станет лучше.

— Позвонить Батистену?

— Нет, я сам пойду и скажу ему.

Моррель вышел, позвал Батистена и шепнул ему несколько слов. Камердинер тотчас же убежал.

— Ну что, послали? — спросил Монте Кристо, увидев, что Моррель вернулся.

— Да, и теперь мне будет спокойнее.

— Вы знаете, я жду, — сказал Монте Кристо с улыбкой.

— Да, и я вам расскажу. Однажды вечером я был в саду; меня скрывала купа деревьев; никто и не подозревал, что я там. Мимо меня прошли двое — позвольте мне пока умолчать об их именах; они говорили вполголоса, и все же я так был захвачен их беседой, что не упустил ни единого слова.

— Мрачное вступление, если судить по вашей бледности и по тому, как вы дрожите, Моррель.

— О да, весьма мрачное, друг мой. В доме, которому принадлежал этот сад, только что кто-то умер. Один из тех, чей разговор я подслушал, был хозяин дома; другой — врач. Первый поверял второму свою скорбь и свой страх, ибо это был уже второй раз за месяц, когда смерть внезапно и нежданно вошла в этот дом, словно обреченный на погибель каким-то ангелом-истребителем, как предмет Божьего гнева.

— Ах, вот как? — сказал Монте Кристо, пристально глядя на молодого человека и незаметным движением поворачивая свое кресло так, что сам он оставался в тени, а свет падал прямо на лицо Максимилиана.

— Да, — продолжал Моррель, — смерть входила в этот дом дважды за один месяц.

— И что же ответил доктор? — спросил Монте Кристо.

— Он ответил… он ответил, что смерть эта была неестественной и что причиной ее следует признать…

— Что же?

— Яд.

— В самом деле! — сказал Монте Кристо, слегка кашлянув, — этот кашель в минуты сильнейшего волнения помогал ему скрыть румянец, или бледность, или напряженное внимание, с каким он слушал. — В самом деле, Максимилиан, вы это слышали?

— Да, дорогой граф, я это слышал; и доктор прибавил, что, если случится еще одна смерть подобного рода, он будет вынужден обратиться к правосудию.

Монте Кристо слушал, или казалось, что слушал, с величайшим спокойствием.

— И вот, — сказал Максимилиан, — смерть пришла в третий раз, и ни хозяин дома, ни доктор не проронили ни слова. Быть может, сейчас смерть наносит четвертый удар. Граф, что я должен делать, владея этой тайной?

— Дорогой друг, — сказал Монте Кристо, — вы, кажется, рассказываете мне историю, которую все мы знаем наизусть. Я знаю дом, где вы это слышали, или очень похожий на него; дом с садом, с хозяином, с врачом, и где произошли три нежданные и внезапные смерти. Так вот, я не выпытывал у вас вашего признания, а между тем знаю все это не хуже вас, и совесть меня нисколько не мучит. Нет, меня это не касается. Вы говорите, что некий ангел-истребитель словно обрек этот дом на Божий гнев; так вот, кто вам сказал, что ваше предположение — не действительность? Не замечайте того, чего не желают замечать те, кому это выгодно. Если это Божье правосудие, а не Божий гнев шествует по этому дому, Максимилиан, отвернитесь и дайте правосудию свершить свое дело.

Моррель вздрогнул. В обхождении графа было нечто скорбное, торжественное и грозное.

— К тому же, — продолжал он таким изменившимся голосом, что нельзя было и подумать, будто говорит все тот же человек, — к тому же, кто вам сказал, что это начнется снова?

— Это уже началось снова, граф! — воскликнул Моррель. — Оттого-то я и бросился к вам.

— Ну и чего же вы от меня хотите? Хотите, чтобы я, например, известил обо всем королевского прокурора?

Монте Кристо произнес эти последние слова с таким значением, что Моррель, вскочив, вскричал:

— Вы знаете, о ком я говорю, граф, не так ли?

— Прекрасно знаю, добрый мой друг; и я докажу вам это, поставив точки над «i», вернее, назвав людей по именам. Однажды вечером вы прогуливались в саду господина де Вильфора; судя по вашему рассказу, я полагаю, это был вечер смерти госпожи де Сен-Меран. Вы слышали, как господин де Вильфор говорил с господином д'Авриньи о смерти господина де Сен-Мерана и о не менее удивительной смерти его супруги. Господин д'Авриньи сказал, что, по его мнению, обе эти смерти вызваны отравлением; и вы, честный человек, с тех пор все вопрошаете свое сердце и испытываете свою совесть, не зная, следует ли вам разоблачить или скрыть эту тайну. Мы уже не в Средневековье; нет больше ни Феме, ни Тайных судилищ; чего же вы хотите потребовать от этих людей? «Совесть, что тебе за дело до меня?» — как говорил Стерн. Дорогой мой, дайте им спать, если они спят; дайте им бледнеть в дремоте, если им угодно бледнеть, и оставайтесь, прошу вас, в покое, вы, кого не терзают угрызения.

Глубокая скорбь отразилась на лице Морреля; он схватил Монте Кристо за руку.

— Но ведь это начинается снова, говорю я вам!

— Что ж, — сказал граф, изумленный его настойчивостью, которой не мог понять, и глядя на Максимилиана еще пристальнее, — пусть начинается снова; это как дом Атридов; Бог осудил их, и они должны понести свою кару. Все они исчезнут, как карточные домики, что строят дети и что падают один за другим от дыхания самого строителя, будь их хоть две сотни. Три месяца назад это был господин де Сен-Меран; два месяца назад — госпожа де Сен-Меран; на днях — Барруа; сегодня — старик Нуартье или юная Валентина.

— Вы это знали? — вскричал Моррель в таком приступе ужаса, что Монте Кристо вздрогнул, — он, кого не поколебало бы и падение небес. — Вы знали и молчали?

— А что мне до того? — ответил Монте Кристо, пожав плечами. — Разве я знаю этих людей? И разве должен я губить одного, чтобы спасти другого? Нет, право, ибо между виновным и жертвой мне выбирать не приходится.

— Но я, — вскричал Моррель, застонав от горя, — я люблю ее!

— Любите? Кого же? — вскричал Монте Кристо, вскочив на ноги и схватив обе руки, которые Моррель воздевал к небу.

— Я люблю нежно, люблю безумно, люблю так, что отдал бы всю свою кровь, лишь бы избавить ее от единой слезы, — я люблю Валентину де Вильфор, которую убивают в эту самую минуту! Понимаете вы меня? Я люблю ее; и я спрашиваю Бога и вас, как мне спасти ее?

Монте Кристо издал крик, какой могут представить себе лишь те, кто слышал рев раненого льва.

— Несчастный! — воскликнул он, в свою очередь ломая руки. — Ты любишь Валентину, дочь этого проклятого рода!

Никогда еще Моррель не видел подобного выражения лица, никогда еще перед ним не сверкали столь страшные глаза, никогда еще тот дух ужаса, что он так часто видел то на поле битвы, то в кровавые ночи Алжира, не бушевал вокруг него более грозным пламенем. Он в испуге отшатнулся.

Что же до Монте Кристо, то после этой вспышки он закрыл глаза, словно ослепленный внутренним светом. В одно мгновение он совладал с собой так властно, что бурное вздымание его груди улеглось, как улегаются мятежные, пенящиеся волны под благодатным влиянием солнца, когда рассеется туча. Это молчание, эта борьба с самим собой длились секунд двадцать, а затем граф поднял свое побледневшее лицо.

— Взгляните, — сказал он, — дорогой мой друг, как Бог карает самых легкомысленных и бесчувственных людей за их равнодушие, являя их взору страшные картины. Я, кто взирал на все это, как жадный и любопытный зритель, — я, кто следил за ходом этой скорбной трагедии, — я, кто, подобно злому ангелу, смеялся над злодеяниями, что люди совершают под покровом тайны (а тайну легко хранить богатым и сильным мира сего), — я в свой черед укушен змеей, за извивами которой следил, и укушен в самое сердце!

Моррель застонал.

— Полно, полно, — продолжал граф, — жалобы бесполезны, будьте мужчиной, будьте сильным, будьте полны надежды, ибо я здесь и буду бодрствовать над вами.

Моррель горестно покачал головой.

— Я велю вам надеяться. Понимаете вы меня? — вскричал Монте Кристо. — Помните, что я никогда не лгал и никогда не обманывался. Сейчас полдень, Максимилиан; возблагодарите небо за то, что вы пришли в полдень, а не вечером и не завтра утром. Слушайте, Моррель, сейчас полдень; если Валентина еще не умерла, она не умрет.

— Как так? — вскричал Моррель. — Ведь я оставил ее умирающей!

Монте Кристо прижал руки ко лбу. Что творилось в этом мозгу, столь отягощенном страшными тайнами? Что говорит ангел света или ангел тьмы этому уму, разом и неумолимому, и великодушному? То ведомо одному Богу.

Монте Кристо снова поднял голову, и на этот раз он был спокоен, как дитя, пробуждающееся от сна.

— Максимилиан, — сказал он, — возвращайтесь домой. Приказываю вам не двигаться, ничего не предпринимать и ничем не выдавать своих мыслей. Я пришлю вам весть. Ступайте.

— О граф, вы подавляете меня этим хладнокровием. Неужели вы властны над самой смертью? Неужели вы больше, чем человек? Неужели вы ангел? — И молодой человек, никогда не отступавший перед опасностью, отступил перед Монте Кристо с неописуемым ужасом. Но Монте Кристо взглянул на него с такой печальной и ласковой улыбкой, что глаза Максимилиана наполнились слезами.

— Я многое могу для вас сделать, друг мой, — ответил граф. — Идите, мне нужно остаться одному.

Моррель, покоренный тем необычайным превосходством, какое Монте Кристо имел над всем, что его окружало, не пытался ему противиться. Он пожал графу руку и вышел. На пороге он на мгновение задержался, поджидая Батистена, которого заметил на улице Матиньон бегущим ему навстречу.

Тем временем Вильфор и д'Авриньи поспешили изо всех сил; когда они прибыли, Валентина еще не пришла в себя после обморока, и доктор осмотрел больную со всем вниманием, какого требовали обстоятельства, и с участием, которое, благодаря знанию тайны, было усилено вдвое. Вильфор, пристально следя за его лицом и губами, ждал итога осмотра. Нуартье, еще более бледный, чем девушка, и еще нетерпеливее, чем Вильфор, ожидавший приговора, тоже наблюдал — напряженно и любовно.

Наконец д'Авриньи медленно произнес:

— Она еще жива!

— Еще? — вскричал Вильфор. — О доктор, какое страшное слово!

— Да, — сказал врач, — повторяю: она еще жива, и я этому удивляюсь.

— Но она вне опасности? — спросил отец.

— Да, раз она жива.

В эту минуту взгляд д'Авриньи встретился с глазами Нуартье. Они сияли такой необычайной радостью, столь глубокой и полной мысли, что врач был поражен. Он снова опустил девушку в кресло — губ ее почти не было видно, так они побелели и поблекли, как и все ее лицо, — и застыл неподвижно, глядя на Нуартье, который, казалось, предугадывал и одобрял все, что он делал.

— Сударь, — сказал д'Авриньи Вильфору, — позовите, прошу вас, горничную мадемуазель Валентины.

Вильфор сам пошел за нею, а д'Авриньи приблизился к Нуартье.

— Вы хотите мне что-то сказать? — спросил он. Старик выразительно моргнул, что, как мы помним, было единственным его способом выражать согласие.

— С глазу на глаз?

— Да.

— Хорошо, я останусь с вами. — В эту минуту вернулся Вильфор в сопровождении горничной, а следом за ней вошла госпожа де Вильфор.

— Что же случилось с этим милым ребенком? Она только что была у меня и жаловалась на недомогание, но я не приняла этого всерьез.

Молодая женщина, со слезами на глазах и со всеми знаками истинно материнской нежности, подошла к Валентине и взяла ее за руку. Д'Авриньи по-прежнему смотрел на Нуартье; он видел, как глаза старика расширились и округлились, как побледнели и задрожали его щеки; на лбу его выступили капли пота.

— А! — произнес он невольно, проследив за взглядом Нуартье, устремленным на госпожу де Вильфор, которая повторяла:

— Бедной девочке будет лучше в постели. Идемте, Фанни, уложим ее.

Господин д'Авриньи, увидев в этом средство остаться наедине с Нуартье, объявил, что это самое разумное; но запретил давать ей что бы то ни было, кроме того, что он предпишет сам.

Валентину унесли; она пришла в себя, но едва могла двигаться и говорить — так потрясен был ее организм этим приступом. У нее хватило, однако, сил бросить последний взгляд на деда, который, теряя ее, казалось, отдавал вместе с нею собственную душу. Д'Авриньи последовал за больной, написал рецепт, велел Вильфору взять кабриолет, самому отправиться к аптекарю за прописанным лекарством, самому его принести и ждать его в комнате дочери. Затем, вновь повторив запрет давать Валентине что-либо, он снова спустился к Нуартье, тщательно затворил двери и, убедившись, что никто не подслушивает, спросил:

— Известно ли вам что-нибудь о болезни этой девушки?

— Да, — ответил старик.

— Нам нельзя терять времени; я буду спрашивать, а вы отвечайте. — Нуартье дал знак, что готов отвечать. — Предвидели ли вы несчастье, постигшее вашу внучку?

— Да. — Д'Авриньи на мгновение задумался, потом, приблизившись к Нуартье, добавил:

— Простите за то, что я скажу, но в этом ужасном положении нельзя пренебрегать ни единым указанием. Вы видели, как умирал бедняга Барруа? — Нуартье поднял глаза к небу.

— Знаете ли вы, отчего он умер? — спросил д'Авриньи, положив руку на плечо Нуартье.

— Да, — ответил старик.

— Полагаете ли вы, что он умер естественной смертью? — Подобие улыбки мелькнуло на неподвижных губах Нуартье.

— Значит, вы думали, что Барруа был отравлен?

— Да.

— Полагаете ли вы, что яд, жертвой которого он пал, предназначался ему?

— Нет.

— Полагаете ли вы, что та же рука, что нечаянно поразила Барруа, теперь покусилась на Валентину?

— Да.

— Так значит, и она умрет? — спросил д'Авриньи, вперив в Нуартье свой проницательный взгляд. Он следил за тем, какое действие произведет этот вопрос на старика.

— Нет, — ответил тот с торжеством, которое поставило бы в тупик самого искусного гадателя.

— Значит, вы надеетесь? — с удивлением спросил д'Авриньи.

— Да.

— На что вы надеетесь? — Старик глазами дал ему понять, что не может ответить.

— Ах да, верно, — пробормотал д'Авриньи. Затем, повернувшись к Нуартье, спросил: — Вы надеетесь, что убийца будет предан суду?

— Нет.

— Так вы надеетесь, что яд не подействует на Валентину?

— Да.

— Не новость для вас, — прибавил д'Авриньи, — если я скажу, что ее пытались отравить? — Старик дал знак, что не сомневается в этом. — Как же вы надеетесь, что Валентина спасется?

Нуартье упорно не сводил глаз с одной точки. Д'Авриньи проследил за его взглядом и увидел, что он устремлен на склянку с микстурой, которую тот принимал каждое утро.

— А, вот как? — сказал д'Авриньи, пораженный внезапной мыслью. — Вам пришло на ум... — Нуартье не дал ему договорить.

— Да, — ответил он.

— Приучить ее тело сопротивляться яду?

— Да.

— Мало-помалу приучая ее...

— Да, да, да, — сказал Нуартье, обрадованный тем, что его поняли.

— Ну конечно. Я ведь говорил вам, что в микстуре, которую я вам даю, есть бруцин.

— Да.

— И, приучая ее к этому яду, вы старались обезвредить действие подобного же яда? — Радость Нуартье не угасала. — И вам это удалось! — воскликнул д'Авриньи. — Без этой предосторожности Валентина умерла бы прежде, чем подоспела бы помощь. Доза была чрезмерной, но она отделалась лишь потрясением; и на этот раз, во всяком случае, Валентина не умрет.

Нечеловеческая радость озарила глаза старика, устремленные к небу с выражением бесконечной благодарности. В эту минуту вернулся Вильфор.

— Вот, доктор, — сказал он, — то, за чем вы меня посылали.

— Это было приготовлено при вас?

— Да, — ответил королевский прокурор.

— Вы не выпускали склянки из рук?

— Нет.

Д'Авриньи взял склянку, налил несколько капель микстуры себе на ладонь и проглотил их.

— Ну что ж, — сказал он, — пойдемте к Валентине; я дам всем указания, а вы, господин де Вильфор, сами проследите, чтобы никто от них не отступал.

В ту минуту, когда д'Авриньи в сопровождении Вильфора возвращался в комнату Валентины, некий итальянский священник, степенного вида, со спокойной и твердой речью, нанял для себя дом, примыкавший к особняку господина де Вильфора. Никто не знал, каким образом съехали трое прежних жильцов этого дома. Часа через два прошел слух, что фундамент его ненадежен; но слух этот не помешал новому жильцу в тот же день, в пять часов, водвориться там со своей скромной обстановкой. Договор об аренде был заключен на три, шесть или девять лет новым съемщиком, который, по обыкновению домовладельца, уплатил за полгода вперед.

Этот новый жилец, как мы уже сказали, итальянец, звался синьор Джакомо Бузони. Тотчас же были призваны рабочие, и в ту же ночь запоздалые прохожие в конце предместья с удивлением увидели, что плотники и каменщики заняты починкой нижней части покосившегося дома.