第92章 共117章

Глава 92. Самоубийство

Тем временем Монте Кристо тоже вернулся в город вместе с Эмманюэлем и Максимилианом. Возвращение было отрадным. Эмманюэль не скрывал своей радости от мирного исхода дела и не скупился на слова восторга. Моррель, забившись в угол экипажа, позволял своему зятю изливать веселье в словах, тогда как сам испытывал столь же глубокую внутреннюю радость, которая, однако, читалась лишь на его лице.

У заставы Трона они встретили Бертуччо, который поджидал там, неподвижный, как часовой на посту. Монте Кристо высунул голову из окна, обменялся с ним несколькими словами вполголоса, и управляющий исчез.

— Граф, — сказал Эмманюэль, когда они доехали до конца Королевской площади, — высадите меня у моих дверей, чтобы моя жена ни минуты не терзалась напрасной тревогой ни за меня, ни за вас.

— Если бы не было смешно выставлять напоказ наше торжество, — сказал Моррель, — я пригласил бы графа к нам; к тому же его, без сомнения, ждёт где-то трепещущее сердце, которое нужно утешить. Итак, простимся с нашим другом и дадим ему поспешить домой.

— Погодите минуту, — сказал Монте Кристо. — Не отнимайте у меня сразу обоих спутников. Возвращайтесь, Эмманюэль, к вашей очаровательной жене и передайте ей мои наилучшие пожелания; а вы, Моррель, проводите меня до Елисейских Полей.

— С удовольствием, — сказал Максимилиан, — тем более что у меня как раз есть дело в тех краях.

— Подождать вас к завтраку? — спросил Эмманюэль.

— Нет, — ответил молодой человек. Дверца захлопнулась, и экипаж покатил дальше. — Видите, какую удачу я вам принёс! — сказал Моррель, оставшись наедине с графом. — Разве вы не находите?

— Да, — сказал Монте Кристо, — потому я и пожелал оставить вас подле себя.

— Это чудо! — продолжал Моррель, отвечая собственным мыслям.

— Что? — сказал Монте Кристо.

— То, что сейчас случилось.

— Да, — сказал граф, — вы правы, это чудо.

— Ведь Альбер храбр, — снова заговорил Моррель.

— Очень храбр, — сказал Монте Кристо. — Я видел, как он спал, когда над его головой был подвешен меч.

— И я знаю, что он дрался на двух дуэлях, — сказал Моррель. — Как же согласовать это с его поведением нынче утром?

— Всё благодаря вашему влиянию, — ответил Монте Кристо с улыбкой.

— Хорошо, что Альбер не служит в армии, — сказал Моррель.

— Отчего же?

— Извинение на месте поединка! — сказал молодой капитан, покачивая головой.

— Полно, — мягко сказал граф, — не разделяйте предрассудков заурядных людей, Моррель! Признайте, что если Альбер храбр, то он не может быть трусом; значит, у него была причина поступить так, как он поступил нынче утром, и согласитесь, что его поведение скорее геройское, нежели наоборот.

— Без сомнения, без сомнения, — сказал Моррель, — но я скажу, как испанец: «Сегодня он был не так храбр, как вчера».

— Вы позавтракаете со мной, не правда ли, Моррель? — сказал граф, чтобы переменить разговор.

— Нет, я должен покинуть вас в десять часов.

— Так у вас назначен завтрак? — сказал граф.

Моррель улыбнулся и покачал головой.

— Но где-нибудь вы всё же должны позавтракать.

— А если я не голоден? — сказал молодой человек.

— О, — сказал граф, — я знаю только две вещи, отбивающие аппетит: горе — но я рад видеть вас столь весёлым, стало быть, дело не в нём — и любовь. А после того, что вы поведали мне нынче утром о вашем сердце, я могу полагать...

— Что ж, граф, — весело ответил Моррель, — не стану оспаривать.

— Но вы не сделаете меня своим наперсником, Максимилиан? — сказал граф тоном, показывавшим, как охотно он был бы посвящён в эту тайну.

— Я ведь показал вам нынче утром, что у меня есть сердце, не так ли, граф? — Монте Кристо ответил лишь тем, что протянул молодому человеку руку. — Так вот, — продолжал тот, — раз это сердце уже не с вами в Венсенском лесу, значит, оно где-то в другом месте, и я должен пойти отыскать его.

— Ступайте, — неторопливо сказал граф, — ступайте, дорогой друг, но обещайте мне, что, если встретите какое-либо препятствие, вспомните, что я обладаю некоторой властью в этом мире, что я счастлив употреблять эту власть в пользу тех, кого люблю, и что я люблю вас, Моррель.

— Я буду помнить об этом, — сказал молодой человек, — как себялюбивые дети вспоминают о родителях, когда им нужна их помощь. Когда мне понадобится ваша поддержка и настанет эта минута, я приду к вам, граф.

— Что ж, я полагаюсь на ваше обещание. Итак, прощайте.

— Прощайте, до новой встречи.

Они доехали до Елисейских Полей. Монте Кристо отворил дверцу экипажа, Моррель спрыгнул на мостовую, Бертуччо ждал на ступенях. Моррель скрылся в аллее Мариньи, а Монте Кристо поспешил к Бертуччо.

— Ну что? — спросил он.

— Она собирается покинуть свой дом, — сказал управляющий.

— А её сын?

— Флорантен, его камердинер, полагает, что он намерен сделать то же самое.

— Идите сюда. — Монте Кристо увёл Бертуччо в свой кабинет, написал письмо, которое мы уже видели, и отдал его управляющему. — Ступайте, — сказал он поспешно. — Но сперва пусть Гайде сообщат, что я вернулся.

— Вот и я, — сказала молодая девушка, которая при звуке экипажа сбежала вниз и чьё лицо сияло радостью при виде благополучно вернувшегося графа. Бертуччо удалился. Весь восторг дочери, обретающей отца, всё упоение возлюбленной, видящей обожаемого друга, испытывала Гайде в первые мгновения этой встречи, которую она так пылко ждала. Без сомнения, хоть и не столь явная, радость Монте Кристо была не менее сильна. Радость для сердец, долго страдавших, — как роса для земли после долгой засухи; и сердце, и земля впитывают эту благодатную влагу, что нисходит на них, и наружу ничего не проступает.

Монте Кристо начинал думать — чего давно уже не осмеливался — что на свете есть две Мерседес и что он ещё может быть счастлив. Его взор, окрылённый счастьем, жадно читал в полном слёз взгляде Гайде, как вдруг дверь отворилась. Граф нахмурился.

— Господин де Морсер! — доложил Батистен, словно этого имени было довольно в оправдание. И в самом деле, лицо графа просветлело.

— Который? — спросил он. — Виконт или граф?

— Граф.

— О, — воскликнула Гайде, — неужели ещё не кончено?

— Не знаю, кончено ли, дитя моё возлюбленное, — сказал Монте Кристо, беря молодую девушку за руки, — но знаю, что тебе больше нечего бояться.

— Но ведь это тот несчастный...

— Этот человек не может причинить мне вреда, Гайде, — сказал Монте Кристо. — Опасаться следовало лишь его сына.

— А что я выстрадала, — сказала молодая девушка, — вам никогда не узнать, господин мой.

Монте Кристо улыбнулся.

— Могилой моего отца, — сказал он, простирая руку над головой девушки, — клянусь тебе, Гайде, что если и случится несчастье, то не со мной.

— Я верю вам, господин мой, столь же безоговорочно, как если бы сам Бог обратился ко мне, — сказала молодая девушка, подставляя ему лоб. Монте Кристо запечатлел на этом чистом прекрасном лбу поцелуй, от которого разом забились два сердца — одно бурно, другое тайно.

— О, — прошептал граф, — неужели мне будет дозволено полюбить вновь? Проводите господина де Морсера в гостиную, — сказал он Батистену, ведя тем временем прекрасную гречанку к потайной лестнице.

Мы должны объяснить этот визит, который, хотя и был предвиден Монте Кристо, для наших читателей неожидан. В то время как Мерседес, как мы уже сказали, составляла опись своего имущества подобно тому, как это делал Альбер, в то время как она разбирала свои драгоценности, запирала ящики, собирала ключи, чтобы оставить всё в совершенном порядке, она не замечала бледного и зловещего лица за стеклянной дверью, пропускавшей свет в коридор, откуда всё можно было и видеть, и слышать. Тот, кто так смотрел, оставаясь неуслышанным и невидимым, вероятно, слышал и видел всё, что происходило в покоях госпожи де Морсер. От этой стеклянной двери бледнолицый человек прошёл в спальню графини и судорожно сжатой рукой приподнял занавесь окна, выходившего во двор. Он простоял там десять минут, безмолвный и неподвижный, слушая биение собственного сердца. Для него эти десять минут были очень долги. Тогда-то Альбер, возвращаясь со встречи с графом, заметил отца, следившего из-за занавеси за его приездом, и свернул в сторону. Глаза графа расширились; он знал, что Альбер нанёс графу тяжкое оскорбление и что в любой стране мира подобное оскорбление ведёт к смертельной дуэли. Альбер вернулся невредимым — стало быть, граф был отомщён.

Неописуемый луч радости озарил это несчастное лицо, точно последний луч солнца перед тем, как оно исчезает за облаками, имеющими вид не пуховой постели, а могилы. Но, как мы уже сказали, он напрасно ждал, что сын придёт в его покои с рассказом о своём торжестве. Он легко понимал, почему сын не зашёл к нему прежде, чем отправиться мстить за честь отца; но теперь, когда дело было сделано, отчего сын не пришёл и не бросился в его объятия?

Тогда-то, не имея возможности увидеть Альбера, граф послал за его слугой, который, как он знал, имел позволение ничего от него не скрывать. Десять минут спустя генерал Морсер появился на ступенях в чёрном сюртуке с военным воротником, в чёрных панталонах и чёрных перчатках. По-видимому, он заранее отдал распоряжения, ибо, едва он ступил на нижнюю ступень, как из каретного сарая уже выехал готовый экипаж. Камердинер бросил в него военный плащ, в который были завёрнуты две шпаги, и, захлопнув дверцу, сел рядом с кучером. Кучер наклонился за распоряжениями.

— На Елисейские Поля, — сказал генерал, — к графу Монте Кристо. Живей!

Лошади рванули под ударом кнута, и через пять минут они остановились перед дверью графа. Господин де Морсер сам отворил дверцу и, пока экипаж отъезжал, зашагал по дорожке, позвонил и вошёл в открытую дверь вместе со своим слугой.

Мгновение спустя Батистен доложил Монте Кристо о графе де Морсере, и тот, отведя Гайде в сторону, велел проводить Морсера в гостиную. Генерал в третий раз мерил шагами комнату, когда, обернувшись, заметил Монте Кристо в дверях.

— А, это господин де Морсер, — спокойно сказал Монте Кристо, — я думал, что ослышался.

— Да, это я, — сказал граф, у которого страшное сведение губ мешало свободно выговаривать слова.

— Могу ли я узнать причину, которая доставляет мне удовольствие видеть господина де Морсера в столь ранний час?

— Была ли у вас нынче утром встреча с моим сыном? — спросил генерал.

— Была, — ответил граф.

— И я знаю, что у моего сына были веские основания желать сразиться с вами и попытаться убить вас.

— Да, сударь, у него были веские основания; но, как видите, несмотря на них, он не убил меня и даже не дрался.

— Однако он считал вас причиной бесчестья своего отца, причиной страшного разорения, обрушившегося на мой дом.

— Это правда, сударь, — сказал Монте Кристо со своим ужасающим спокойствием, — причиной, но второстепенной, а не главной.

— Стало быть, вы, вероятно, принесли какое-то извинение или дали объяснение?

— Я ничего не объяснял, и это он извинился передо мной.

— Но чему вы приписываете такое поведение?

— Вероятно, убеждению, что есть человек более виновный, чем я.

— И кто же это?

— Его отец.

— Пусть так, — сказал граф, бледнея, — но вы знаете, что виновные не любят видеть себя изобличёнными.

— Знаю и ожидал такого исхода.

— Вы ожидали, что мой сын окажется трусом? — вскричал граф.

— Господин Альбер де Морсер вовсе не трус! — сказал Монте Кристо.

— Человек, держащий в руке шпагу и видящий смертельного врага на расстоянии её острия, но не дерущийся, — трус! Почему его нет здесь, чтобы я мог сказать ему это?

— Сударь, — холодно ответил Монте Кристо, — я не ожидал, что вы явились сюда пересказывать мне свои мелкие семейные дела. Ступайте и скажите это господину Альберу, и он, быть может, найдёт, что вам ответить.

— О нет, нет, — сказал генерал со слабой улыбкой, — я пришёл не за этим; вы правы. Я пришёл сказать вам, что я тоже смотрю на вас как на своего врага. Я пришёл сказать вам, что ненавижу вас безотчётно; что мне кажется, будто я всегда знал вас и всегда ненавидел; и, наконец, раз нынешние молодые люди не желают драться, остаётся сделать это нам. Не находите ли вы, сударь?

— Разумеется. И когда я сказал вам, что предвидел исход, я имел в виду честь вашего посещения.

— Тем лучше. Вы готовы?

— Да, сударь.

— Вы знаете, что мы будем драться до тех пор, пока один из нас не падёт мёртвым, — сказал генерал, у которого зубы были стиснуты от ярости.

— Пока один из нас не умрёт, — повторил Монте Кристо, слегка кивнув головой.

— Так поедемте же; свидетели нам не нужны.

— Совершенно верно, — сказал Монте Кристо, — они излишни, мы так хорошо знаем друг друга!

— Напротив, — сказал граф, — мы так мало знаем друг друга.

— В самом деле? — сказал Монте Кристо с той же неукротимой невозмутимостью. — Что ж, посмотрим. Не вы ли тот солдат Фернан, что дезертировал накануне битвы при Ватерлоо? Не вы ли тот лейтенант Фернан, что служил проводником и шпионом французской армии в Испании? Не вы ли тот капитан Фернан, что предал, продал и убил своего благодетеля Али? И не сделались ли все эти Фернаны, слившись воедино, генерал-лейтенантом, графом де Морсером, пэром Франции?

— О, — вскричал генерал, словно заклеймённый калёным железом, — негодяй, попрекать меня моим позором, когда собираешься, быть может, убить меня! Нет, я не говорил, что ты мне чужой. Я хорошо знаю, демон, что ты проник во мрак прошлого и прочёл, при свете какого факела — не ведаю, каждую страницу моей жизни; но, быть может, я честнее в своём позоре, чем ты под своими пышными покровами. Нет, нет, я знаю, что ты меня знаешь; но я знаю тебя лишь как авантюриста, обшитого золотом и драгоценностями. В Париже ты зовёшь себя графом Монте Кристо; в Италии — Синдбадом-Мореходом; на Мальте — забыл, как ещё. Но мне нужно знать твоё настоящее имя, среди сотни твоих имён, чтобы произнести его, когда мы сойдёмся для поединка, в тот миг, когда я вонжу шпагу тебе в сердце.

Граф Монте Кристо страшно побледнел; глаза его, казалось, горели пожирающим огнём. Он метнулся к гардеробной подле своей спальни и меньше чем в мгновение, сорвав галстук, сюртук и жилет, надел матросскую куртку и шляпу, из-под которой хлынули его длинные чёрные волосы. Он вернулся таким — грозный и неумолимый, приближаясь со скрещёнными на груди руками к генералу, который не мог взять в толк, отчего тот исчезал, но, увидев его вновь и чувствуя, как стучат его зубы и подгибаются ноги, попятился и остановился лишь тогда, когда нащупал стол, чтобы опереть сжатую в кулак руку.

— Фернан, — вскричал он, — из моей сотни имён мне довольно назвать тебе лишь одно, чтобы сразить тебя! Но ты уже угадал его, не так ли? Или, вернее, вспомнил? Ибо, невзирая на все мои горести и муки, я являю тебе сегодня лицо, которое счастье мести делает вновь молодым, — лицо, которое ты, должно быть, часто видел во сне со времени твоей женитьбы на Мерседес, моей невесте!

Генерал, откинув голову, простирая руки, устремив недвижный взор, безмолвно глядел на это страшное видение; затем, ища опоры в стене, он заскользил вдоль неё, пока не достиг двери, через которую вышел спиной вперёд, испустив один-единственный горестный, жалобный, надрывающий душу крик:

— Эдмон Дантес!

Затем со вздохами, непохожими ни на один человеческий звук, он потащился к дверям, шатаясь, пересёк двор и, падая на руки своего камердинера, произнёс едва внятным голосом:

— Домой, домой.

Свежий воздух и стыд оттого, что он выказал себя перед слугами, отчасти привели его в чувство, но путь был короток, и по мере того как он приближался к своему дому, всё его отчаяние оживало вновь. Он остановился неподалёку от дома и вышел. Дверь была распахнута настежь, посреди двора стоял наёмный экипаж — странное зрелище перед столь знатным особняком; граф взглянул на него с ужасом, но, не смея допытываться, что это значит, бросился к своим покоям.

Двое спускались по лестнице; он едва успел скользнуть в нишу, чтобы разминуться с ними. То была Мерседес, опиравшаяся на руку сына и покидавшая дом. Они прошли совсем близко от несчастного, который, укрывшись за штофной занавесью, почти ощутил, как платье Мерседес задело его, и тёплое дыхание сына, произносившего эти слова:

— Мужайтесь, матушка! Идёмте, это уже не наш дом!

Слова замерли, шаги затерялись вдали. Генерал выпрямился, цепляясь за занавесь; он испустил самое страшное рыдание, какое когда-либо вырывалось из груди отца, покинутого разом женой и сыном. Вскоре он услышал стук железной подножки наёмного экипажа, затем голос кучера, а затем грохот тяжёлой повозки сотряс окна. Он бросился в свою спальню, чтобы ещё раз взглянуть на всё, что он любил на свете; но экипаж катил дальше, и ни голова Мерседес, ни голова её сына не показались в окне, чтобы бросить последний взгляд на дом или на покинутого отца и мужа.

И в тот самый миг, когда колёса этого экипажа пересекли ворота, раздался выстрел, и густой дым вырвался из одного из стёкол окна, разбитого этим взрывом.