第80章 共117章

Глава 80. Обвинение

Господин д'Авриньи вскоре привёл в чувство королевского прокурора, который сам казался вторым мертвецом в этом покое смерти.

— О, смерть поселилась в моём доме! — воскликнул Вильфор.

— Скажите лучше — преступление, — возразил доктор.

— Господин д'Авриньи, — вскричал Вильфор, — я не в силах передать вам того, что испытываю в эту минуту: ужас, горе, безумие.

— Да, — произнёс господин д'Авриньи с внушительным спокойствием, — но, полагаю, настало время действовать. Полагаю, пора остановить этот поток смертей. Я больше не могу хранить эти тайны, не питая надежды увидеть, что жертвы и общество будут отмщены.

Вильфор обвёл вокруг себя мрачным взглядом.

— В моём доме, — прошептал он, — в моём доме!

— Полно, прокурор, — сказал господин д'Авриньи, — будьте мужчиной; как истолкователь закона, окажите честь своему призванию, принеся ему в жертву свои себялюбивые интересы.

— Вы приводите меня в трепет, доктор. Вы говорите о жертве?

— Да.

— Стало быть, вы кого-то подозреваете?

— Я не подозреваю никого; смерть стучится в вашу дверь — она входит — она идёт не вслепую, а осмотрительно, из комнаты в комнату. И вот я следую её путём, я иду по её следам; я перенимаю мудрость древних и продвигаюсь ощупью, ибо моя дружба к вашей семье и моё уважение к вам — двойная повязка на моих глазах; итак…

— О, говорите, говорите, доктор; у меня достанет мужества.

— Так вот, сударь, в вашем доме, а быть может, и в вашей семье, находится одно из тех чудовищ, каких каждое столетие производит лишь одно. Локуста и Агриппина, жившие в одно время, были исключением и доказывали решимость Провидения довести до полного крушения Римскую империю, запятнанную столькими преступлениями. Брунгильда и Фредегонда были плодом мучительной борьбы цивилизации в её младенчестве, когда человек лишь учился владычествовать над духом, пусть даже через посланца из царства тьмы. Все эти женщины были или оставались прекрасны. На их челе цвёл или всё ещё цветёт тот же цветок невинности, что цветёт на челе преступницы в вашем доме.

Вильфор вскрикнул, стиснул руки и посмотрел на доктора с мольбой во взоре. Но тот продолжал безжалостно:

— «Ищи, кому преступление выгодно», — гласит одно из правил юриспруденции.

— Доктор, — вскричал Вильфор, — увы, доктор, как часто человеческое правосудие обманывалось этими роковыми словами. Не знаю почему, но я чувствую, что это преступление…

— Стало быть, вы признаёте существование преступления?

— Да, я вижу слишком ясно, что оно существует. Но мне кажется, что оно направлено именно против меня. После всех этих несчастий я боюсь удара для себя самого.

— О, человек! — прошептал д'Авриньи, — самое себялюбивое из всех животных, самое эгоистичное из всех созданий, воображающее, будто земля вращается, солнце светит и смерть разит лишь для него одного, — муравей, проклинающий Бога с вершины былинки! А те, кто лишился жизни, разве ничего не потеряли? Господин де Сен-Меран, госпожа де Сен-Меран, господин Нуартье…

— Как? Господин Нуартье?

— Да; неужели вы думаете, что покушались на жизнь бедного слуги? Нет, нет; подобно Полонию у Шекспира, он умер вместо другого. Лимонад предназначался Нуартье — по логике вещей, именно Нуартье и должен был его выпить. Тот, другой, выпил его лишь случайно, и хотя умер Барруа, желали смерти Нуартье.

— Но отчего же яд не убил моего отца?

— Я говорил вам однажды вечером в саду, после смерти госпожи де Сен-Меран, — оттого, что его организм привык к этому самому яду и доза, ничтожная для него, оказалась бы смертельной для другого; оттого, что никто не знает — даже сам убийца, — что вот уже двенадцать месяцев я даю господину Нуартье бруцин от паралича, тогда как убийце это отнюдь не неизвестно, ибо он доказал, что бруцин — сильнодействующий яд.

— О, сжальтесь, сжальтесь! — простонал Вильфор, ломая руки.

— Проследите шаги преступника: сначала он убивает господина де Сен-Мерана…

— О, доктор!

— Я готов в этом поклясться; то, что я слышал о его симптомах, слишком хорошо согласуется с тем, что я наблюдал в других случаях.

Вильфор перестал спорить; он лишь застонал.

— Сначала он убивает господина де Сен-Мерана, — повторил доктор, — затем госпожу де Сен-Меран — двойное наследство. — Вильфор отёр пот со лба. — Слушайте внимательно.

— Увы, — пролепетал Вильфор, — я не пропускаю ни единого слова.

— Господин Нуартье, — продолжал господин д'Авриньи всё тем же неумолимым тоном, — господин Нуартье однажды составил завещание против вас, против вашей семьи, в пользу бедных; господина Нуартье щадят, ибо от него нечего ждать. Но едва он уничтожил первое завещание и составил второе, как из опасения, что он напишет третье, его поражают недугом. Завещание было составлено, кажется, третьего дня; как видите, времени не теряли.

— О, пощадите, господин д'Авриньи!

— Никакой пощады, сударь! У врача священное призвание на земле; и, дабы исполнить его, он начинает у истока жизни и нисходит к таинственному мраку могилы. Когда совершено преступление и Бог, без сомнения в гневе, отвращает свой лик, врачу надлежит предать виновного в руки правосудия.

— Сжальтесь над моим ребёнком, сударь, — прошептал Вильфор.

— Видите, вы сами первый назвали её — вы, её отец.

— Пожалейте Валентину! Послушайте, это немыслимо. Я скорее обвинил бы самого себя! Валентину, чьё сердце чисто, как алмаз или лилия!

— Никакой жалости, прокурор; преступление очевидно. Мадемуазель сама укладывала все лекарства, которые посылались господину де Сен-Мерану; и господин де Сен-Меран умер. Мадемуазель де Вильфор готовила все прохладительные питья, которые принимала госпожа де Сен-Меран, и госпожа де Сен-Меран умерла. Мадемуазель де Вильфор взяла из рук Барруа, которого куда-то послали, лимонад, который господин Нуартье пил каждое утро, и тот спасся лишь чудом. Мадемуазель де Вильфор — вот виновная, вот отравительница! Вам, как королевскому прокурору, я доношу на мадемуазель де Вильфор — исполняйте свой долг.

— Доктор, я больше не сопротивляюсь — я больше не могу защищаться — я верю вам; но, во имя всего святого, пощадите мою жизнь, мою честь!

— Господин де Вильфор, — отвечал доктор с возрастающей горячностью, — бывают случаи, когда я отбрасываю всякую вздорную человеческую осмотрительность. Если бы ваша дочь совершила лишь одно преступление и я увидел бы, что она замышляет другое, я сказал бы: «Предостерегите её, покарайте её, пусть остаток дней своих она проведёт в монастыре, в слезах и молитвах». Если бы она совершила два преступления, я сказал бы: «Вот, господин де Вильфор, яд, не известный узнице, — яд, у которого нет известного противоядия, стремительный, как мысль, быстрый, как молния, смертоносный, как удар грома; дайте ей этот яд, вверив её душу Богу, и спасите свою честь и свою жизнь, ибо она метит именно в вас; и я так и вижу, как она подходит к вашему изголовью со своими лицемерными улыбками и сладкими увещеваниями. Горе вам, господин де Вильфор, если вы не нанесёте удар первым!» Вот что сказал бы я, если бы она убила лишь двоих; но она видела три смерти, созерцала трёх умерщвлённых, преклоняла колени у трёх трупов! На эшафот отравительницу — на эшафот! Вы говорите о своей чести? Сделайте, как я вам велю, и вас ждёт бессмертие!

Вильфор упал на колени.

— Послушайте, — сказал он, — у меня нет той твёрдости духа, что у вас, вернее, той, какой не было бы и у вас, если бы речь шла не о моей дочери Валентине, а о вашей дочери Мадлен. — Доктор побледнел. — Доктор, всякий рождённый женщиной обречён страдать и умереть; я готов страдать и ждать смерти.

— Берегитесь, — сказал господин д'Авриньи, — она может прийти медленно; вы увидите, как она приближается, сразив вашего отца, вашу жену, а быть может, и вашего сына.

Вильфор, задыхаясь, сжал руку доктора.

— Послушайте, — вскричал он, — сжальтесь надо мной — помогите мне! Нет, моя дочь не виновна. Если вы поволочёте нас обоих перед судом, я всё равно буду твердить: «Нет, моя дочь не виновна; в моём доме нет преступления. Я не признаю преступления в моём доме; ибо, когда преступление входит в жилище, оно подобно смерти — оно приходит не одно». Послушайте. Что вам за дело, если меня убьют? Разве вы мне друг? Разве вы человек? Разве у вас есть сердце? Нет, вы врач! Так вот, говорю вам: я не поволоку мою дочь перед судом и не выдам её палачу! Одна лишь мысль об этом убила бы меня — довела бы меня, как безумца, до того, что я ногтями вырвал бы себе сердце! А если бы вы ошиблись, доктор, — если бы это была не моя дочь, — если бы я однажды пришёл к вам, бледный, как призрак, и сказал: «Убийца, ты умертвил моё дитя!» — так вот, если бы это случилось, то, хотя я христианин, господин д'Авриньи, я убил бы себя.

— Что ж, — сказал доктор после минутного молчания, — я подожду.

Вильфор посмотрел на него, словно усомнившись в его словах.

— Только, — продолжал господин д'Авриньи медленным и торжественным тоном, — если кто-нибудь заболеет в вашем доме, если вы почувствуете себя поражённым недугом, не посылайте за мной, ибо я больше не приду. Я согласен разделить с вами эту ужасную тайну, но я не позволю стыду и раскаянию расти и множиться в моей совести, как будут расти в вашем доме преступление и бедствие.

— Так вы покидаете меня, доктор?

— Да, ибо дальше я следовать за вами не могу и останавливаюсь у подножия эшафота. Откроется ещё что-нибудь, что положит конец этой ужасной трагедии. Прощайте.

— Умоляю вас, доктор!

— Все ужасы, что смущают мои мысли, делают ваш дом ненавистным и роковым. Прощайте, сударь.

— Одно слово — ещё одно только слово, доктор! Вы уходите, оставляя меня во всём ужасе моего положения, усугубив его тем, что вы мне открыли. Но что скажут о внезапной смерти бедного старого слуги?

— И вправду, — сказал господин д'Авриньи, — вернёмся.

Доктор вышел первым, а следом — господин де Вильфор. Перепуганные слуги толпились на лестнице и в коридоре, где предстояло пройти доктору.

— Господа, — сказал д'Авриньи Вильфору так громко, чтобы слышали все, — бедняга Барруа в последнее время вёл слишком сидячий образ жизни; привыкнув прежде разъезжать верхом или в карете по всем четырём концам Европы, он убил себя однообразной ходьбой вокруг этого кресла — кровь у него загустела. Он был тучен, с короткой, толстой шеей; его хватил апоплексический удар, а меня позвали слишком поздно. Кстати, — прибавил он вполголоса, — не забудьте выбросить в золу ту чашку с сиропом из фиалок.

Доктор, не подав Вильфору руки, не прибавив ни слова к сказанному, вышел под слёзы и причитания всей челяди. В тот же вечер все слуги Вильфора, собравшись на кухне и долго совещавшись, пришли объявить госпоже де Вильфор, что желают уйти. Ни уговоры, ни посулы прибавки к жалованью не могли склонить их остаться; на всякий довод они отвечали одно: «Мы должны уйти, ибо в этом доме поселилась смерть».

Все они удалились, невзирая на просьбы и мольбы, выказывая своё сожаление, что покидают столь добрых господина и госпожу, а в особенности мадемуазель Валентину, такую добрую, ласковую и кроткую.

Вильфор посмотрел на Валентину при этих словах. Она была в слезах, и, как ни странно, несмотря на волнение, охватившее его при виде этих слёз, он взглянул также на госпожу де Вильфор, и ему почудилось, будто лёгкая мрачная улыбка скользнула по её тонким губам, точно метеор, зловеще промелькнувший меж двумя тучами в грозовом небе.