第60章 共117章

Глава 60. Телеграф

Вернувшись домой, г-н и г-жа де Вильфор узнали, что граф Монте Кристо, явившийся к ним с визитом в их отсутствие, был проведён в гостиную и всё ещё ожидал их там. Госпожа де Вильфор, ещё не вполне оправившаяся от недавнего волнения, чтобы тотчас же принимать гостей, удалилась в свою спальню, тогда как королевский прокурор, лучше владевший собою, сразу же направился в гостиную.

Хотя г-н де Вильфор и льстил себя надеждой, что перед посторонним взором он совершенно скрыл чувства, обуревавшие его душу, он не подозревал, что чело его всё ещё омрачено тучей, и притом настолько, что граф, чья улыбка сияла безмятежностью, немедленно заметил его сумрачный и задумчивый вид.

— Ma foi! — произнёс Монте Кристо, когда первые любезности были исчерпаны. — Что с вами, господин де Вильфор? Уж не застал ли я вас в ту минуту, когда вы составляли обвинительный акт по делу о смертной казни?

Вильфор попытался улыбнуться.

— Нет, граф, — ответил он, — единственная жертва в этом деле — я сам. Это я проигрываю тяжбу, и виною тому невезение, упрямство и безрассудство, из-за которых дело решилось против меня.

— О чём вы говорите? — спросил Монте Кристо с прекрасно разыгранным участием. — Неужели вас и в самом деле постигло какое-то большое несчастье?

— О нет, сударь, — ответил Вильфор с горькой улыбкой, — я всего лишь понёс денежную потерю, уверяю вас, о ней не стоит и упоминать.

— И то правда, — сказал Монте Кристо, — потеря денежной суммы становится почти безразличной при таком состоянии, каким владеете вы, да ещё для человека вашего философского склада.

— Меня огорчает не столько потеря денег, — сказал Вильфор, — хотя, что ни говори, о девятистах тысячах франков есть о чём пожалеть; сколько злит меня этот рок, случай — или как угодно назовите ту силу, что разрушила мои надежды и моё состояние и может погубить также и виды на будущее моего ребёнка; и всё это учинил выживший из ума старик, впавший в детство.

— Что вы говорите? — воскликнул граф. — Девятьсот тысяч франков? Да, о такой сумме мог бы пожалеть и философ. И кто же виновник всех этих неприятностей?

— Мой отец, как я вам уже сказал.

— Господин Нуартье? Но мне казалось, вы говорили, что он совершенно разбит параличом и что все его способности угасли безвозвратно?

— Да, способности телесные, ибо он не может ни двигаться, ни говорить; и тем не менее он мыслит, действует и изъявляет свою волю так, как я вам описал. Я расстался с ним минут пять тому назад, и сейчас он занят тем, что диктует свою последнюю волю двум нотариусам.

— Но, чтобы это сделать, он должен был заговорить?

— Он сделал больше — он заставил себя понять.

— Да как же такое возможно?

— С помощью своих глаз, которые ещё полны жизни и которые, как вы видите, обладают способностью наносить смертельные раны.

— Друг мой, — сказала г-жа де Вильфор, только что вошедшая в комнату, — быть может, вы преувеличиваете беду.

— Здравствуйте, сударыня, — сказал граф, кланяясь.

Госпожа де Вильфор ответила на приветствие одной из самых очаровательных своих улыбок.

— Что это такое рассказывает мне господин де Вильфор? — спросил Монте Кристо. — И что за непостижимое несчастье…

— Непостижимое — вот верное слово! — перебил его прокурор, пожимая плечами. — Это причуда старика!

— И нет никакого способа заставить его отменить своё решение?

— Есть, — сказала г-жа де Вильфор, — и это всё ещё целиком во власти моего мужа — добиться, чтобы завещание, ныне составленное в ущерб Валентине, было изменено в её пользу.

Граф, заметив, что г-н и г-жа де Вильфор начинают изъясняться иносказаниями, сделал вид, будто не обращает внимания на их разговор, и притворился, будто всецело поглощён наблюдением за Эдуаром, который, шаля, лил чернила в поилку для птицы.

— Милая моя, — сказал Вильфор, отвечая жене, — вы знаете, что я никогда не имел привычки разыгрывать в своей семье патриарха и никогда не полагал, будто судьбы вселенной должны решаться моим кивком. И всё же необходимо, чтобы моя воля уважалась в моей семье и чтобы безрассудство старика и каприз ребёнка не были властны разрушить замысел, который я вынашивал столько лет. Барон д'Эпине был мне другом, как вам известно, и союз с его сыном — самое подходящее, что только можно было устроить.

— А не думаете ли вы, — сказала г-жа де Вильфор, — что Валентина с ним в сговоре? Она всегда была против этого брака, и я нисколько не удивилась бы, если бы всё, что мы только что видели и слышали, оказалось не чем иным, как исполнением плана, задуманного ими сообща.

— Сударыня, — сказал Вильфор, — поверьте мне, от состояния в девятьсот тысяч франков не так-то легко отказываются.

— И всё же она могла бы решиться отречься от света, сударь, ведь всего около года назад она сама предлагала уйти в монастырь.

— Всё равно, — ответил Вильфор, — я говорю, что этот брак состоится.

— Наперекор воле вашего отца? — спросила г-жа де Вильфор, избирая новую точку для нападения. — Это дело нешуточное.

Монте Кристо, притворявшийся, будто не слушает, тем не менее не пропускал ни единого слова.

— Сударыня, — ответил Вильфор, — я могу с чистой совестью сказать, что всегда питал глубокое уважение к своему отцу, ибо к естественному чувству кровного родства присоединялось у меня сознание его нравственного превосходства. Имя отца свято в двояком смысле: его должно чтить как виновника нашего бытия и как господина, коему мы обязаны повиноваться. Но при нынешних обстоятельствах я вправе усомниться в благоразумии старика, который, оттого что ненавидел отца, изливает свой гнев на сына. Смешно было бы мне сообразовывать своё поведение с такими причудами. Я по-прежнему сохраню всё то же уважение к господину Нуартье; я безропотно снесу денежное лишение, которому он меня подверг; но останусь твёрд в своём решении, и свет увидит, на чьей стороне правда. А посему я выдам свою дочь за барона Франца д'Эпине, ибо считаю эту партию для неё приличной и подобающей, и, наконец, потому, что я волен отдавать руку своей дочери тому, кому мне заблагорассудится.

— Как? — воскликнул граф, одобрения которого Вильфор не раз искал взглядом на протяжении этой речи. — Как? Вы говорите, что господин Нуартье лишает мадемуазель де Вильфор наследства из-за того, что она собирается выйти замуж за господина барона Франца д'Эпине?

— Да, сударь, вот причина, — сказал Вильфор, пожимая плечами.

— По крайней мере, причина видимая, — сказала г-жа де Вильфор.

— Причина подлинная, сударыня, уверяю вас; я знаю своего отца.

— Но мне хотелось бы понять, чем господин д'Эпине мог не угодить вашему отцу больше, чем всякий другой?

— Кажется, я знаю господина Франца д'Эпине, — сказал граф, — не сын ли он генерала де Кенеля, возведённого Карлом Десятым в бароны д'Эпине?

— Того самого, — сказал Вильфор.

— Так ведь это очаровательный молодой человек, на мой взгляд.

— Так оно и есть, и это заставляет меня думать, что для господина Нуартье всё это лишь предлог, чтобы помешать замужеству внучки; старики всегда так эгоистичны в своих привязанностях, — сказала г-жа де Вильфор.

— Но, — сказал Монте Кристо, — не знаете ли вы какой-нибудь причины этой ненависти?

— Ах, ma foi! кто же это может знать?

— Быть может, тут какое-нибудь политическое разногласие?

— Мой отец и барон д'Эпине жили в те бурные времена, конец которых застал ещё я, — сказал Вильфор.

— Не был ли ваш отец бонапартистом? — спросил Монте Кристо. — Мне помнится, вы что-то в этом роде мне говорили.

— Мой отец был прежде всего якобинцем, — сказал Вильфор, увлечённый волнением за пределы благоразумия, — и сенаторская мантия, которую Наполеон набросил ему на плечи, лишь скрыла старика под новым обличьем, ни в чём его не изменив. Когда мой отец составлял заговоры, то не за императора, а против Бурбонов; ибо у господина Нуартье была та особенность, что он никогда не строил утопических планов, неосуществимых по своей природе, а стремился к возможному и в осуществлении этого возможного применял ужасные теории Горы — теории, никогда не отступавшие ни перед какими средствами, какие сочтены были необходимыми для достижения желанной цели.

— Вот-вот, — сказал Монте Кристо, — так я и думал: именно политика столкнула Нуартье с господином д'Эпине лицом к лицу. Хотя генерал д'Эпине и служил под началом Наполеона, не сохранил ли он всё же роялистских убеждений? И не он ли был тот, кого убили однажды вечером, когда он выходил с бонапартистского собрания, куда его пригласили в предположении, что он сочувствует делу императора?

Вильфор взглянул на графа едва ли не с ужасом.

— Стало быть, я ошибаюсь? — спросил Монте Кристо.

— Нет, сударь, всё было именно так, как вы изложили, — сказала г-жа де Вильфор, — и вот, чтобы предотвратить возобновление старинной вражды, господину де Вильфору и пришла мысль связать узами любви двух детей этих заклятых врагов.

— Это была возвышенная и милосердная мысль, — сказал Монте Кристо, — и весь свет должен рукоплескать ей. Как прекрасно было бы видеть, что мадемуазель Нуартье де Вильфор принимает имя госпожи Франц д'Эпине.

Вильфор вздрогнул и посмотрел на Монте Кристо так, словно хотел прочесть на его лице истинные чувства, продиктовавшие только что произнесённые слова. Но граф совершенно сбил прокурора с толку и не дал ему ничего разглядеть под неизменной улыбкой, которую он так постоянно привык носить.

— Хотя, — сказал Вильфор, — для Валентины будет тяжело потерять дедушкино состояние, я не думаю, чтобы господина д'Эпине испугала эта денежная потеря. Быть может, он станет ценить меня самого выше, чем эти деньги, видя, что я жертвую всем, лишь бы сдержать данное ему слово. К тому же он знает, что Валентина богата со стороны матери и что она, по всей вероятности, унаследует состояние господина и госпожи де Сен-Меран, родителей её матери, которые оба нежно её любят.

— И которые вполне достойны любви и заботы не менее, чем господин Нуартье, — сказала г-жа де Вильфор, — а к тому же они месяца через полтора приедут в Париж, и Валентине после нанесённого ей оскорбления вовсе незачем считать своим долгом и впредь заживо себя хоронить, запершись подле господина Нуартье.

Граф с удовольствием внимал этой повести об уязвлённом самолюбии и обманутом честолюбии.

— Но мне сдаётся, — сказал Монте Кристо, — и я должен наперёд просить прощения за то, что собираюсь сказать, что если господин Нуартье лишает мадемуазель де Вильфор наследства оттого, что она выходит замуж за человека, чьего отца он ненавидел, то у него не может быть той же причины для недовольства этим милым Эдуаром.

— Верно, — сказала г-жа де Вильфор с непередаваемой интонацией в голосе, — разве это не несправедливо, не постыдно несправедливо? Бедный Эдуар такой же внук господину Нуартье, как и Валентина, и всё же, не выходи она за господина Франца, господин Нуартье оставил бы ей все свои деньги; и даже если предположить, что Валентина будет лишена наследства своим дедом, она всё равно будет втрое богаче его.

Граф слушал и молчал.

— Граф, — сказал Вильфор, — не станем больше докучать вам нашими семейными невзгодами. Правда, моё родовое достояние пойдёт на пожертвования благотворительным учреждениям, и мой отец лишит меня законного наследства безо всякой на то причины, но я буду иметь удовлетворение сознавать, что поступил как человек разумный и чувствующий. Господин д'Эпине, которому я обещал проценты с этой суммы, получит их, даже если мне придётся терпеть самые жестокие лишения.

— Однако, — сказала г-жа де Вильфор, возвращаясь к той единственной мысли, что непрестанно занимала её ум, — быть может, было бы лучше объяснить это злосчастное обстоятельство господину д'Эпине, дабы дать ему возможность самому отказаться от притязаний на руку мадемуазель де Вильфор.

— Ах, это было бы весьма прискорбно, — сказал Вильфор.

— Весьма прискорбно, — сказал Монте Кристо.

— Несомненно, — сказал Вильфор, смягчая тон, — расстроенный брак, однажды сговорённый, а затем разорванный, бросает некоторую тень на девицу; к тому же старые толки, которым я так стремился положить конец, тотчас же оживут. Нет, всё сойдёт благополучно; господин д'Эпине, если он человек чести, сочтёт себя связанным с мадемуазель де Вильфор более, чем когда-либо, разве что им двигало бы явное чувство скупости, но это невозможно.

— Я согласен с господином де Вильфором, — сказал Монте Кристо, устремив взгляд на г-жу де Вильфор, — и будь я с ним настолько близок, чтобы дозволить себе давать советы, я убедил бы его, коль скоро, как мне сказали, господин д'Эпине возвращается, уладить это дело немедленно и бесповоротно. Я ручаюсь за успех замысла, который принесёт столько чести господину де Вильфору.

Прокурор поднялся, в восторге от этого предложения, но жена его слегка изменилась в лице.

— Вот и прекрасно, это всё, чего я желал, и я последую совету такого советчика, как вы, — сказал он, протягивая руку Монте Кристо. — А посему пусть все здесь смотрят на то, что произошло сегодня, так, будто ничего и не было и будто нам вовсе не приходило в голову ничего менять в наших первоначальных планах.

— Сударь, — сказал граф, — свет, как он ни несправедлив, будет доволен вашим решением; ваши друзья будут гордиться вами, а господин д'Эпине, даже если бы взял мадемуазель де Вильфор безо всякого приданого — чего он не сделает, — был бы счастлив войти в семью, способную на такие жертвы ради того, чтобы сдержать слово и исполнить долг.

С этими словами граф поднялся, собираясь уходить.

— Вы уже покидаете нас, граф? — сказала г-жа де Вильфор.

— К сожалению, вынужден, сударыня; я заехал лишь затем, чтобы напомнить вам о вашем обещании на субботу.

— Вы боялись, что мы о нём забудем?

— Вы очень любезны, сударыня, но у господина де Вильфора столько важных и неотложных дел.

— Мой муж дал мне слово, сударь, — сказала г-жа де Вильфор, — вы только что видели, как твёрдо он решился сдержать его там, где ему предстоит всё потерять; тем более сдержит он его там, где ему предстоит всё выиграть.

— А где вы принимаете гостей, — спросил Вильфор, — в вашем доме на Елисейских Полях?

— Нет, — ответил Монте Кристо, — именно потому ваша любезность и делает вам ещё большую честь: это в деревне.

— В деревне?

— Да.

— Где же это? Близ Парижа, не правда ли?

— Совсем близко, всего в полулье от застав, — в Отейле.

— В Отейле? — сказал Вильфор. — Да, госпожа де Вильфор говорила мне, что вы живёте в Отейле, ведь именно к вам её и отвезли. А в какой части Отейля вы живёте?

— На улице Фонтен.

— На улице Фонтен! — воскликнул Вильфор взволнованным голосом. — Под каким номером?

— Номер двадцать восемь.

— Так это вы, — вскричал Вильфор, — купили дом господина де Сен-Мерана!

— Разве он принадлежал господину де Сен-Мерану? — спросил Монте Кристо.

— Да, — ответила г-жа де Вильфор, — и, поверите ли, граф…

— Чему поверить?

— Вы находите этот дом красивым, не правда ли?

— Я нахожу его очаровательным.

— А вот муж мой ни за что не хотел бы в нём жить.

— В самом деле? — отозвался Монте Кристо. — Это предубеждение с вашей стороны, господин де Вильфор, которое я решительно не в силах себе объяснить.

— Я не люблю Отейль, сударь, — сказал королевский прокурор, делая явное усилие, чтобы казаться спокойным.

— Но я надеюсь, — сказал Монте Кристо, — что ваша неприязнь не зайдёт так далеко, чтобы лишить меня удовольствия видеть вас, сударь.

— Нет, граф… надеюсь… уверяю вас, я сделаю всё возможное, — пробормотал Вильфор.

— О, — сказал Монте Кристо, — я не приму никаких отговорок. В субботу, в шесть часов, я буду ждать вас, и если вы не приедете, я подумаю — а почему бы мне и не подумать? — что с этим домом, простоявшим необитаемым двадцать лет, связано какое-нибудь мрачное предание или страшная легенда.

— Я приеду, граф, непременно приеду, — поспешно сказал Вильфор.

— Благодарю вас, — сказал Монте Кристо, — а теперь позвольте мне откланяться.

— Вы говорили, что вынуждены нас покинуть, сударь, — сказала г-жа де Вильфор, — и уже собирались объяснить нам почему, но тут ваше внимание отвлеклось на другой предмет.

— В самом деле, сударыня, — сказал Монте Кристо, — не знаю, право, решусь ли я сказать вам, куда я направляюсь.

— Полноте, говорите.

— Так вот, я еду посмотреть на нечто такое, о чём мне не раз случалось размышлять часами.

— Что же это?

— Телеграф. Ну вот, я и выдал свою тайну.

— Телеграф? — повторила г-жа де Вильфор.

— Да, телеграф. Мне не раз доводилось видеть, как он высится в конце дороги, на пригорке, и его чёрные руки, изгибающиеся во все стороны в лучах солнца, всегда напоминали мне лапки исполинского жука; и, уверяю вас, я никогда не смотрел на него без волнения, ибо не мог не думать о том, как удивительно, что эти разнообразные знаки заставляют рассекать воздух с такою точностью, что за триста лье передаются мысли и желания человека, сидящего за столом на одном конце линии, другому человеку, точно так же сидящему на противоположном её конце, и всё это совершается единым усилием воли отправителя послания. Я начинал думать о гениях, сильфах, гномах — словом, обо всех служителях оккультных наук, пока не разражался хохотом над причудами собственного воображения. И при этом мне никогда не приходило в голову пожелать разглядеть поближе этих огромных насекомых с их длинными чёрными лапками, ибо я всегда боялся обнаружить под их каменными крыльями какого-нибудь маленького человеческого гения, измученного до смерти интригами, кознями и правительственными происками. Но в один прекрасный день я узнал, что тот, кто приводит в движение этот телеграф, — всего лишь жалкий бедняк, нанятый за тысячу двести франков в год и целыми днями занятый не созерцанием небес, как астроном, не глядением на воду, как рыболов, и даже не тем, чтобы любоваться окрестной природой, — нет, вся его однообразная жизнь проходит в наблюдении за таким же белобрюхим, чёрнолапым собратом-насекомым, отстоящим от него на четыре или пять лье. И тогда мне захотелось изучить поближе эту живую куколку и попытаться понять, какую тайную роль играют эти актёры-насекомые, всё занятие которых сводится к тому, что они дёргают за разные верёвочки.

— И вы туда едете?

— Еду.

— Какой же телеграф вы намерены посетить? Министерства внутренних дел или обсерватории?

— О нет; там я нашёл бы людей, которые заставили бы меня понять то, чего я предпочёл бы не знать, и которые вопреки моей воле принялись бы растолковывать мне тайну, непонятную даже им самим. Ма foi! Я хочу сохранить в неприкосновенности свои иллюзии насчёт насекомых; с меня довольно и того, что рассеялись иллюзии, которые я питал насчёт себе подобных. А потому я не поеду ни к тому, ни к другому телеграфу, а отправлюсь к какому-нибудь в открытом поле, где найду добродушного простака, который знает не больше той машины, которую его наняли приводить в движение.

— Странный вы человек, — сказал Вильфор.

— Какую линию вы посоветовали бы мне изучить?

— Ту, которая в ходу как раз сейчас.

— Испанскую, вы хотите сказать?

— Да; не хотите ли рекомендательного письма к министру, чтобы вам объяснили…

— Нет, — сказал Монте Кристо, — потому что, как я вам уже говорил, я вовсе не желаю в этом разбираться. В ту минуту, когда я это пойму, для меня перестанет существовать телеграф; он превратится всего лишь в сигнал господина Дюшателя или господина де Монталиве, переданный байоннскому префекту и облечённый тайной двух греческих слов — têle, graphein. А мне хочется сохранить в своём воображении, во всей его чистоте и во всём его значении, насекомое с чёрными лапками и это грозное слово.

— Так поезжайте; ведь через два часа стемнеет, и вы уже ничего не увидите.

— Ма foi! Вы меня пугаете. Какая дорога самая короткая? На Байонну?

— Да, дорога на Байонну.

— А потом на Шатийон?

— Да.

— Мимо башни Монлери, вы хотите сказать?

— Да.

— Благодарю вас. До свидания. В субботу я расскажу вам о своих впечатлениях от телеграфа.

У дверей граф столкнулся с двумя нотариусами, только что закончившими составление акта, лишавшего Валентину наследства, и удалявшимися в убеждении, что они совершили дело, которое не может не послужить к немалой их чести.