第6章 共117章

Глава 6. Помощник королевского прокурора

В одном из аристократических особняков, выстроенных Пюже на улице Гран-Кур напротив фонтана Медузы, почти в тот же час, что и свадебный пир Дантеса, праздновали другую помолвку. Однако при всём сходстве повода собравшееся здесь общество разительно отличалось от того. Вместо пёстрой смеси матросов, солдат и людей из самых низов жизни здесь был цвет марсельского света — судейские, оставившие свои должности при узурпаторе; офицеры, покинувшие императорскую армию и перешедшие под знамёна Конде; и молодые отпрыски семейств, воспитанные в ненависти и проклятиях к человеку, которого пять лет изгнания превратят в мученика, а пятнадцать лет реставрации возведут в ранг божества.

Гости ещё сидели за столом, и оживлённый, пылкий разговор выдавал те бурные, мстительные страсти, что в ту пору волновали каждого жителя Юга, где, к несчастью, пять веков религиозной вражды издавна прибавляли ожесточения к неистовству партийных чувств.

Император, ныне владыка крохотного острова Эльба, — после того как он повелевал половиной мира и числил своими подданными сотни миллионов душ, — после того как привык слышать «Да здравствует Наполеон!» из уст ста двадцати миллионов людей на десяти разных языках, — теперь считался здесь человеком конченым, навеки отрезанным от всякой новой связи с Францией и от всяких притязаний на её престол, а подданными его были жалкие пять или шесть тысяч человек.

Судейские без стеснения обсуждали свои политические взгляды; военные откровенно толковали о Москве и Лейпциге, а дамы судачили о разводе Наполеона с Жозефиной. Радовались не падению человека, а поражению самой наполеоновской идеи, и в этом провидели для себя светлое, отрадное будущее — возрождение к политической жизни.

Старик, украшенный крестом Святого Людовика, поднялся и предложил тост за здоровье короля Людовика XVIII. Это был маркиз де Сен-Меран. Тост этот, разом воскресивший в памяти терпеливое изгнание в Хартвелле и миролюбивого короля Франции, вызвал всеобщий восторг; бокалы, на английский манер, взметнулись в воздух, и дамы, выхватывая букеты со своих прекрасных грудей, осыпали стол цветочными сокровищами. Словом, воцарился едва ли не поэтический пыл.

— Ах, — сказала маркиза де Сен-Меран, женщина с суровым, отталкивающим взглядом, но всё ещё величавой и благородной наружности, несмотря на свои пятьдесят лет, — ах, эти революционеры, изгнавшие нас из тех самых имений, которые потом за бесценок скупили в годы Террора, вынуждены были бы признать, будь они здесь, что вся истинная преданность была на нашей стороне, ибо мы согласились делить судьбу падающего монарха, тогда как они, напротив, нажили состояние, поклоняясь восходящему солнцу; да, да, им пришлось бы согласиться, что король, ради которого мы пожертвовали званием, богатством и положением, был поистине нашим «Людовиком возлюбленным», меж тем как их жалкий узурпатор был и вечно будет для них злым гением, их «Наполеоном проклятым». Не так ли, Вильфор?

— Прошу прощения, сударыня. Право, я вынужден молить вас о снисхождении, но — по правде говоря — я не следил за разговором.

— Маркиза, маркиза! — вмешался старый вельможа, предложивший тост. — Оставьте молодёжь в покое; поверьте, в день помолвки есть предметы для беседы куда приятнее, нежели скучная политика.

— Полно, дорогая матушка, — сказала юная прелестная девушка с пышными светло-каштановыми волосами и глазами, словно плывущими в жидком хрустале, — во всём виновата я, завладев господином де Вильфором и не давая ему слушать ваши слова. Но вот — берите его — теперь он ваш, сколько вам будет угодно. Господин Вильфор, позвольте напомнить вам, что матушка к вам обращается.

— Если маркиза соблаговолит повторить слова, которые я уловил лишь наполовину, я с превеликим удовольствием отвечу, — сказал господин де Вильфор.

— Полно, Рене, — ответила маркиза с нежностью во взгляде, которая, казалось, так не шла к её резким, сухим чертам; но, как бы ни увяли в женском сердце все прочие чувства, в этой пустыне всегда остаётся один светлый, улыбчивый уголок, и уголок этот — святилище материнской любви. — Я тебя прощаю. Я говорила, Вильфор, что бонапартистам недоставало нашей искренности, нашего воодушевления, нашей преданности.

— Зато у них было нечто, заменявшее все эти прекрасные качества, — ответил молодой человек, — а именно фанатизм. Наполеон — Магомет Запада, и посредственные, но честолюбивые приверженцы поклоняются ему не только как вождю и законодателю, но и как воплощению равенства.

— Он! — вскричала маркиза. — Наполеон — образец равенства! Помилуйте, кем же тогда прикажете назвать Робеспьера? Полно, полно, не отнимайте у последнего его законных прав, чтобы наделить ими корсиканца, который, на мой взгляд, и без того присвоил себе довольно.

— Нет, сударыня; я поставил бы каждого из этих героев на подобающий ему пьедестал — Робеспьера на его эшафот на площади Людовика Пятнадцатого, Наполеона на его колонну на Вандомской площади. Вся разница лишь в противоположном характере того равенства, которое проповедовали эти двое; одно — равенство возвышающее, другое — равенство унижающее; одно возводит короля под нож гильотины, другое поднимает народ до уровня трона. Заметьте, — сказал Вильфор, улыбаясь, — я вовсе не отрицаю, что оба они были революционными злодеями и что девятое термидора и четвёртое апреля тысяча восемьсот четырнадцатого года — счастливые для Франции дни, достойные благодарной памяти всякого друга монархии и гражданского порядка; и это объясняет, отчего Наполеон, павший, как я надеюсь, навсегда, всё же сохранил за собою свору паразитирующих приспешников. И всё же, маркиза, так бывало и с другими узурпаторами: у Кромвеля, к примеру, который был и вполовину не так дурён, как Наполеон, тоже находились свои сторонники и защитники.

— Знаете ли вы, Вильфор, что речи ваши отдают самым что ни на есть ужасным революционным духом? Но я вам это прощаю: нельзя же ожидать, чтобы сын жирондиста был вовсе свободен от малой толики старой закваски. — Багровая краска залила лицо Вильфора.

— Что правда, то правда, сударыня, — отвечал он, — отец мой был жирондистом, но не из числа тех, кто голосовал за смерть короля; он терпел не меньше вашего в годы Террора и едва не сложил голову на том самом эшафоте, на котором погиб ваш отец.

— Верно, — ответила маркиза, ничуть не дрогнув при этом трагическом воспоминании, — но извольте помнить, что наши с вами родители подверглись гонениям и преследованиям во имя прямо противоположных начал; в доказательство замечу лишь, что, покуда моё семейство оставалось среди самых стойких приверженцев изгнанных принцев, ваш отец не замедлил примкнуть к новому правительству; и что, покуда гражданин Нуартье был жирондистом, граф Нуартье сделался сенатором.

— Матушка, — вступилась Рене, — вы же прекрасно знаете, что было условлено навсегда оставить все эти неприятные воспоминания.

— Позвольте и мне, сударыня, — сказал Вильфор, — присоединить свою горячую просьбу к просьбе мадемуазель де Сен-Меран: будьте столь добры, дайте пелене забвения покрыть и скрыть прошлое. К чему попрёки о том, чего уже никак не воротить? Что до меня, я отрёкся даже от имени отца и вовсе отрекаюсь от его политических убеждений. Он был — да, вероятно, и остаётся — бонапартистом и зовётся Нуартье; я же, напротив, убеждённый роялист и именуюсь де Вильфор. Пусть остаток революционного сока иссякнет и умрёт вместе со старым стволом, а вы соблаговолите взглянуть лишь на молодой побег, что пробился в стороне от родительского древа, не имея силы — как не имеет и желания — вовсе оторваться от корня, из которого возрос.

— Браво, Вильфор! — воскликнул маркиз. — Превосходно сказано! Ну вот, теперь я надеюсь добиться того, чего долгие годы тщетно вымаливал у маркизы: полной амнистии и забвения прошлого.

— От всего сердца, — ответила маркиза, — да будет прошлое забыто навеки. Уверяю вас, воскрешать его мне столь же мало отрадно, как и вам. Прошу лишь об одном: чтобы Вильфор впредь был твёрд и непреклонен в своих политических убеждениях. Помните также, Вильфор, что мы поручились перед его величеством за вашу верность и строгую благонадёжность и что по нашему ходатайству король согласился забыть прошлое, как забываю его и я, — тут она протянула ему руку, — как забываю ныне по вашей же мольбе. Но помните, что, если попадётся вам на пути кто-либо, повинный в заговоре против правительства, вы тем более обязаны будете покарать преступление со всею строгостью, ибо известно, что вы принадлежите к семье, находящейся под подозрением.

— Увы, сударыня, — отвечал Вильфор, — само моё звание, равно как и времена, в которые мы живём, вынуждают меня быть суровым. Я уже с успехом провёл несколько уголовных дел и предал виновных заслуженной каре. Но с этим ещё далеко не покончено.

— Вы в самом деле так полагаете? — спросила маркиза.

— По крайней мере, я этого опасаюсь. Наполеон на острове Эльба слишком близко от Франции, и его соседство поддерживает надежды его приверженцев. Марсель полон офицеров на половинном жалованье, которые изо дня в день под тем или иным пустячным предлогом затевают ссоры с роялистами; отсюда — непрестанные роковые поединки среди высших сословий и убийства среди низших.

— Вы, быть может, слышали, — сказал граф де Сальвьё, один из старейших друзей господина де Сен-Мерана и камергер графа д'Артуа, — что Священный союз намерен убрать его оттуда?

— Да; об этом толковали, когда мы покидали Париж, — сказал господин де Сен-Меран. — А куда решено его перевести?

— На остров Святой Елены.

— Помилуйте, где же это? — спросила маркиза.

— Остров по ту сторону экватора, по меньшей мере в двух тысячах лье отсюда, — ответил граф.

— Тем лучше. Как справедливо замечает Вильфор, величайшее безрассудство — оставить такого человека между Корсикой, где он родился, и Неаполем, королём которого приходится его зять, да ещё лицом к лицу с Италией, чей престол он мечтал добыть для своего сына.

— К несчастью, — сказал Вильфор, — существуют договоры тысяча восемьсот четырнадцатого года, и мы не можем тронуть Наполеона, не нарушив этих соглашений.

— Ну что ж, найдём какой-нибудь выход, — отозвался господин де Сальвьё. — Когда речь шла о том, чтобы расстрелять несчастного герцога Энгиенского, никакие договоры не помешали.

— Что ж, — сказала маркиза, — похоже, при содействии Священного союза мы избавимся от Наполеона; а очистить Марсель от его приверженцев мы должны довериться бдительности господина де Вильфора. Король либо король, либо не король; если его признают государем Франции, то надлежит поддерживать его в мире и спокойствии; а достичь этого вернее всего, поручив самым непреклонным исполнителям пресекать всякую попытку заговора — это лучшее и надёжнейшее средство предотвратить беду.

— К несчастью, сударыня, — отвечал Вильфор, — крепкая рука закона не вправе вмешаться, покуда зло не свершилось.

— Тогда ему остаётся лишь постараться исправить содеянное.

— Нет, сударыня, закон нередко бессилен и в этом; всё, что он может, — отомстить за причинённое зло.

— О, господин де Вильфор, — воскликнула прелестная юная особа, дочь графа де Сальвьё и близкая подруга мадемуазель де Сен-Меран, — устройте нам, пока мы в Марселе, какой-нибудь громкий процесс. Я ни разу не бывала в суде; говорят, это так занятно!

— Занятно — бесспорно, — ответил молодой человек, — ибо вместо того, чтобы проливать слёзы над вымышленным горем, разыгрываемым на театре, в суде вы видите настоящее, неподдельное страдание — драму самой жизни. Подсудимый, которого вы там увидите бледным, взволнованным и объятым ужасом, — не то что в театре, где по падении занавеса он мирно отправляется ужинать с семьёй, а затем удаляется на покой, дабы наутро вновь начать свои притворные муки, — уводится с ваших глаз лишь затем, чтобы быть отведённым обратно в тюрьму и переданным в руки палача. Судите сами, достанет ли у ваших нервов сил выдержать подобное зрелище. Но будьте покойны: если представится сколько-нибудь подходящий случай, я непременно предоставлю вам возможность выбрать — присутствовать или нет.

— Стыдитесь, господин де Вильфор! — сказала Рене, побледнев. — Разве вы не видите, как вы нас пугаете? — и притом ещё смеётесь.

— Что поделаешь? Это всё равно что поединок. Я уже раз пять или шесть выносил смертный приговор зачинщикам политических заговоров, и кто скажет, сколько кинжалов уже отточено и ждёт лишь удобного случая, чтобы вонзиться мне в сердце?

— Боже милостивый, господин де Вильфор, — сказала Рене, всё более ужасаясь, — вы, конечно же, говорите не всерьёз.

— Совершенно всерьёз, — с улыбкой отвечал молодой судья. — А в том занимательном процессе, свидетельницей которого желает быть эта юная особа, дело обстояло бы ещё серьёзнее. Предположим, к примеру, что обвиняемый — а это более чем вероятно — служил под началом Наполеона; так неужели вы полагаете, что человек, привыкший по слову своего командира бесстрашно бросаться на самые штыки неприятеля, станет колебаться сильнее, вонзая стилет в сердце того, кого он считает своим личным врагом, чем убивая себе подобных, единственно потому, что так велел тот, кому он обязан повиноваться? К тому же нужно, чтобы обвинитель был ненавистен в глазах подсудимого, — только это и позволяет ему разжечь себя до нужной степени пыла и силы. Я не желал бы видеть, чтобы человек, против которого я выступаю, улыбался, словно насмехаясь над моими словами. Нет; моя гордость в том, чтобы видеть обвиняемого бледным, взволнованным, будто выбитым из всякого самообладания огнём моего красноречия. — Рене издала сдавленное восклицание.

— Браво! — воскликнул один из гостей. — Вот это я называю говорить с толком.

— Именно такой человек нам и нужен в нынешние времена, — подхватил другой.

— Какое великолепное было ваше последнее дело, дорогой Вильфор! — заметил третий. — Я говорю о процессе того, кто убил своего отца. Честное слово, вы прикончили его прежде, чем палач успел коснуться его рукой.

— О, что касается отцеубийц и прочих подобных извергов, — вмешалась Рене, — то мне совершенно всё равно, как с ними поступают; но вот когда речь идёт о несчастных горемыках, всё преступление которых лишь в том, что они впутались в политические интриги...

— Помилуйте, да это и есть самое тяжкое преступление, какое только можно совершить! Ведь, разве вы не понимаете, Рене, король — отец своего народа, и тот, кто злоумышляет или строит козни против жизни и безопасности родителя тридцати двух миллионов душ, — отцеубийца, но в поистине чудовищных, огромных размерах.

— Ничего я в этом не понимаю, — отвечала Рене, — но, господин де Вильфор, вы ведь обещали мне — не так ли? — всегда быть милосердным к тем, за кого я стану просить.

— Будьте на этот счёт совершенно спокойны, — отвечал Вильфор с одной из своих самых пленительных улыбок. — Мы с вами всегда будем совещаться о наших приговорах.

— Дитя моё, — сказала маркиза, — займитесь своими голубками, комнатными собачками да вышиванием, но не вмешивайтесь в то, чего не разумеете. Ныне военное поприще в упадке, и судейская мантия стала знаком чести. Есть на этот счёт весьма уместная мудрая латинская пословица.

— Cedant arma togæ, — с поклоном произнёс Вильфор.

— Я не говорю по-латыни, — отозвалась маркиза.

— Что ж, — сказала Рене, — а я всё же не могу не сожалеть, что вы избрали не иное какое-нибудь поприще, а именно это — например, поприще врача. Знаете, меня всегда пробирала дрожь при одной мысли даже об ангеле-губителе.

— Милая, добрая Рене, — прошептал Вильфор, глядя с несказанной нежностью на прелестную собеседницу.

— Будем надеяться, дитя моё, — воскликнул маркиз, — что господин де Вильфор окажется нравственным и политическим врачевателем этой провинции; и если так, он совершит благородное дело.

— И дело, которое немало поспособствует тому, чтобы изгладить память о поведении его отца, — прибавила неисправимая маркиза.

— Сударыня, — отвечал Вильфор с печальной улыбкой, — я уже имел честь заметить, что мой отец — по крайней мере, я на то уповаю — отрёкся от своих прежних заблуждений и что в настоящее время он твёрдый и ревностный друг религии и порядка — быть может, роялист даже более пылкий, чем его сын; ибо ему надобно искупить прежние отступничества, тогда как мною движет лишь горячая, решительная склонность и убеждённость. — Произнеся эту складную речь, Вильфор внимательно оглядел присутствующих, дабы отметить действие своего ораторского искусства, — совершенно так, как поступил бы, обращаясь к судейской коллегии в открытом заседании.

— А знаете ли, дорогой мой Вильфор, — воскликнул граф де Сальвьё, — это в точности то самое, что я на днях говорил в Тюильри, когда главный камергер его величества расспрашивал меня о странности союза между сыном жирондиста и дочерью офицера герцога Конде; и уверяю вас, он вполне уразумел, что подобный способ примирять политические разногласия зиждется на здравых и превосходных началах. Тут король, который, а мы того и не подозревали, слышал нашу беседу, прервал нас, сказав: «Вильфор» — заметьте, что король не произнёс имени Нуартье, но, напротив, сделал изрядное ударение на имени Вильфора, — «Вильфор, — сказал его величество, — молодой человек большого ума и рассудительности, который непременно выдвинется на своём поприще; он мне весьма по душе, и я с большим удовольствием узнал, что он собирается стать зятем маркиза и маркизы де Сен-Меран. Я и сам рекомендовал бы этот брак, если бы благородный маркиз не предвосхитил моих желаний, испросив на него моего согласия».

— Возможно ли, чтобы король снизошёл до столь благосклонного обо мне отзыва? — спросил восхищённый Вильфор.

— Я передаю вам его собственные слова; и если маркиз пожелает быть откровенным, он признает, что они вполне сходятся с тем, что сказал ему его величество, когда полгода назад он ездил советоваться с ним касательно вашего брака с его дочерью.

— Это правда, — подтвердил маркиз.

— Сколь многим обязан я этому милостивому государю! Чего бы я только не сделал, дабы явить ему мою пламенную благодарность!

— Вот это верно, — воскликнула маркиза. — Люблю видеть вас таким. Ну что ж, попадись вам теперь в руки какой-нибудь заговорщик, ему был бы оказан самый радушный приём.

— Что до меня, дорогая матушка, — вмешалась Рене, — то я уповаю, что желания ваши не сбудутся и что Провидение допустит попадать в руки господину де Вильфору лишь мелких провинившихся, бедных должников да жалких плутов, — тогда я буду довольна.

— Это всё равно как если бы вы молили, чтобы врача призывали пользовать одни только головные боли, корь да осиные укусы или иные какие-нибудь лёгкие недуги кожи. Если вы желаете видеть меня королевским прокурором, вам надобно желать мне тех жестоких и опасных болезней, исцеление которых приносит врачу столько славы.

В это самое мгновение, и словно бы одного изъявления желания Вильфора достало, чтобы оно исполнилось, в комнату вошёл слуга и шепнул ему на ухо несколько слов. Вильфор тотчас поднялся из-за стола и вышел, сославшись на неотложное дело; вскоре, однако, он вернулся, и всё лицо его сияло восторгом. Рене глядела на него с нежной любовью; и, право же, его красивые черты, озарённые в ту минуту более обычного огнём и оживлением, будто нарочно созданы были, чтобы пробуждать то невинное восхищение, с каким она взирала на своего изящного и умного возлюбленного.

— Вы сейчас изволили желать, — сказал Вильфор, обращаясь к ней, — чтобы я был врачом, а не судьёй. Что ж, по крайней мере в одном я схож с учениками Эскулапа (так изъяснялись в 1815 году), а именно в том, что не властен назвать своим ни единого дня, даже дня моего обручения.

— А зачем же вас сейчас вызвали? — спросила мадемуазель де Сен-Меран с видом живейшего участия.

— По делу весьма серьёзному, которое обещает задать работы палачу.

— Как ужасно! — воскликнула Рене, побледнев.

— Возможно ли? — вырвалось разом у всех, кто был достаточно близко к судье, чтобы расслышать его слова.

— Да ведь, если сведения мои верны, только что раскрыт своего рода бонапартистский заговор.

— Верить ли мне своим ушам? — воскликнула маркиза.

— Я хотя бы прочту вам письмо, содержащее донос, — сказал Вильфор:

«Королевский прокурор извещается другом престола и религиозных установлений своей страны о том, что некий Эдмон Дантес, помощник капитана корабля „Фараон“, прибывший нынче из Смирны с заходом в Неаполь и Порто-Феррайо, был доставщиком письма от Мюрата к узурпатору и, в свою очередь, взялся доставить другое письмо от узурпатора бонапартистскому клубу в Париже. Достаточное подтверждение сему может быть получено при аресте вышеупомянутого Эдмона Дантеса, каковой либо носит письмо, предназначенное для Парижа, при себе, либо хранит его в жилище своего отца. Ежели письмо не будет обнаружено ни у отца, ни у сына, то оно, несомненно, отыщется в каюте, принадлежащей означенному Дантесу на борту „Фараона“».

— Но, — сказала Рене, — это письмо, которое, в конце концов, есть не более чем безымянная писулька, даже адресовано не вам, а королевскому прокурору.

— Верно; но, поскольку сей господин в отлучке, его секретарь, по его же распоряжению, вскрывал приходящие письма; сочтя это письмо важным, он послал за мною, а не застав меня, взял на себя отдать надлежащие приказания об аресте обвиняемого.

— Так, стало быть, виновный уже под стражей? — сказала маркиза.

— Нет, дорогая матушка, скажите — обвиняемый. Вы же знаете, мы не можем ещё объявить его виновным.

— Он под надёжной стражей, — отвечал Вильфор, — и, поверьте, если письмо найдётся, его едва ли снова выпустят на волю, разве что он отправится в путь под особым покровительством заплечных дел мастера.

— И где же этот несчастный? — спросила Рене.

— Он у меня в доме.

— Полно, полно, друг мой, — вмешалась маркиза, — не пренебрегайте своим долгом ради того, чтобы засиживаться с нами. Вы слуга короля и должны идти всюду, куда призывает вас эта служба.

— О, Вильфор! — воскликнула Рене, всплеснув руками и глядя на своего возлюбленного с жалобной мольбою. — Будьте милосердны в этот день нашего обручения.

Молодой человек обошёл вокруг стола к тому месту, где сидела прелестная заступница, и, склонившись над её креслом, нежно сказал:

— Чтобы доставить вам удовольствие, милая моя Рене, обещаю проявить всё снисхождение, какое только в моей власти; но если обвинения, выдвинутые против этого бонапартистского героя, окажутся справедливы, что ж, тогда уж вам и вправду придётся позволить мне приказать снести ему голову.

Рене вздрогнула при слове «снести», ибо у растения, о котором шла речь, была головка.

— Не обращайте внимания на эту глупенькую девочку, Вильфор, — сказала маркиза. — Она скоро свыкнется с подобными вещами. — С этими словами госпожа де Сен-Меран протянула Вильфору свою сухую костлявую руку, и он, запечатлевая на ней почтительный поцелуй зятя, смотрел на Рене, будто говоря: «Мне придётся вообразить, что я целую вашу милую руку, как оно и должно бы быть».

— Печальны предзнаменования, сопутствующие обручению, — вздохнула бедная Рене.

— Честное слово, дитя! — воскликнула рассерженная маркиза. — Ваше безрассудство переходит всякие границы. Хотела бы я знать, какая только может быть связь между вашей болезненной чувствительностью и делами государства!

— О, матушка! — прошептала Рене.

— Нет-нет, сударыня, прошу вас, простите эту маленькую изменницу. Обещаю вам, что в возмещение её недостатка верности буду неумолимо суров. — Затем, бросив на свою невесту выразительный взгляд, который словно бы говорил: «Не бойтесь, ради вас, дорогая, правосудие моё будет смягчено милосердием», и получив в ответ сладостную одобрительную улыбку, Вильфор удалился с раем в сердце.