第58章 共117章

Глава 58. Господин Нуартье де Вильфор

Теперь мы расскажем о том, что происходило в доме королевского прокурора после отъезда госпожи Данглар с дочерью и в те самые часы, когда шёл разговор между Максимилианом и Валентиной, только что нами описанный.

Господин де Вильфор вошёл в комнату отца в сопровождении госпожи де Вильфор. Оба они, поздоровавшись со стариком и перекинувшись словом с Барруа, преданным слугой, прослужившим у него двадцать пять лет, заняли места по обе стороны от паралитика.

Господин Нуартье сидел в кресле на колёсиках, в котором его по утрам вкатывали в комнату, а вечером тем же порядком выкатывали обратно. Кресло стояло перед большим зеркалом, отражавшим всю комнату, и потому, не делая ни малейшего движения, что было бы для него невозможно, старик видел каждого, кто входил, и всё, что происходило вокруг. Господин Нуартье, почти столь же неподвижный, как труп, смотрел на вошедших живым и умным взглядом, тотчас угадав по их церемонной учтивости, что они явились по делу неожиданному и притом официальному.

Зрение и слух оставались единственными сохранившимися у него чувствами, и, подобно двум одиноким искрам, они одни ещё оживляли это жалкое тело, годное, казалось, лишь для могилы; однако только с помощью одного из этих чувств он мог обнаружить мысли и чувства, всё ещё занимавшие его ум, и взгляд, в котором выражалась его внутренняя жизнь, был подобен далёкому мерцанию свечи, которое путник замечает ночью где-нибудь в пустынном краю и по которому узнаёт, что там, за молчанием и мраком, обитает живое существо.

Волосы Нуартье, длинные и седые, ниспадали ему на плечи; а в глазах, осенённых густыми чёрными ресницами, сосредоточились — как это часто бывает с органом, работающим в ущерб остальным, — вся деятельность, ловкость, сила и ум, некогда разлитые по всему телу; и потому, хотя движение руки, звук голоса и проворство тела были ему недоступны, говорящий взгляд заменял ему всё. Им он повелевал, через него передавал свою благодарность. Словом, весь его облик производил впечатление трупа с живыми глазами, и не было ничего более поразительного, чем видеть, как выражение гнева или радости внезапно загорается в этих глазах, тогда как остальные застывшие, мраморные черты лица оставались вовсе лишёнными способности участвовать в нём. Лишь трое людей могли понимать этот язык бедного паралитика: то были Вильфор, Валентина и старый слуга, о котором мы уже упоминали. Но так как Вильфор виделся с отцом редко и лишь по крайней необходимости, а бывая при нём, никогда не давал себе труда угодить ему или доставить ему удовольствие, то всё счастье старика сосредоточилось на внучке. Валентина, любовью, терпением и преданностью, научилась читать во взгляде Нуартье все разнообразные чувства, проносившиеся в его душе. На этот немой язык, столь непонятный для других, она отвечала, вкладывая всю душу в выражение своего лица, и таким образом поддерживалась беседа между цветущей девушкой и беспомощным больным, тело которого едва можно было назвать живым, но который тем не менее обладал сокровищницей знаний и проницательности в сочетании с волей, столь же могучей, как прежде, хотя и скованной телом, вовсе неспособным повиноваться её порывам.

Валентина разрешила эту задачу и легко понимала его мысли, умея в свою очередь передавать ему свои; неустанной и преданной заботливостью своей она в обыденных делах повседневной жизни редко не угадывала желаний живого, мыслящего ума или потребностей почти безжизненного тела.

Что же до слуги, то он, как мы уже сказали, прослужил у своего господина двадцать пять лет, а потому знал все его привычки, и Нуартье редко приходилось о чём-нибудь просить, — так проворен был слуга в удовлетворении всех нужд больного.

Вильфор не нуждался в помощи ни Валентины, ни слуги, чтобы вести с отцом тот странный разговор, который он собирался начать. Как мы уже говорили, он в совершенстве понимал язык старика, и если не прибегал к нему чаще, то мешали ему лишь равнодушие и скука. Поэтому он позволил Валентине выйти в сад, отослал Барруа и, усевшись по правую руку от отца, тогда как госпожа де Вильфор поместилась слева, обратился к нему так:

— Надеюсь, сударь, вы не будете в обиде, что Валентина не пришла с нами и что я отпустил Барруа, ибо наша беседа такова, что не совсем прилично вести её в присутствии кого-либо из них. Госпоже де Вильфор и мне нужно кое-что вам сообщить.

Лицо Нуартье оставалось совершенно бесстрастным во время этого долгого вступления, тогда как, напротив, взгляд Вильфора старался проникнуть в самые сокровенные тайники сердца старика.

— Это сообщение, — продолжал прокурор тем холодным и решительным тоном, который, казалось, разом исключал всякие возражения, — встретит, мы уверены, ваше одобрение.

Глаз больного всё ещё сохранял ту пустоту выражения, которая не позволяла сыну узнать что-либо о чувствах, проносившихся в его душе; он слушал, и только.

— Сударь, — снова заговорил Вильфор, — мы намерены выдать Валентину замуж.

Будь лицо старика вылеплено из воска, оно не могло бы выказать меньше волнения при этом известии, чем то, какое читалось на нём теперь.

— Свадьба состоится менее чем через три месяца, — сказал Вильфор.

Глаз Нуартье по-прежнему сохранял безжизненное выражение.

Тут в разговор вступила госпожа де Вильфор и прибавила:

— Мы полагали, что это известие будет вам небезразлично, сударь, ведь вы всегда питали к Валентине большую привязанность; итак, нам остаётся лишь назвать вам имя молодого человека, которому она предназначена. Это одна из самых завидных партий, какие только можно себе представить; он обладает состоянием, высоким положением в обществе и всеми личными достоинствами, способными сделать Валентину бесконечно счастливой, — к тому же имя его не может быть вам вовсе неизвестно. Это господин Франц де Кенель, барон д'Эпине.

Пока жена его говорила, Вильфор пристально следил за лицом старика. Когда госпожа де Вильфор произнесла имя Франца, зрачок Нуартье начал расширяться, а веки задрожали тем же движением, какое можно заметить на губах человека, собирающегося заговорить, и он метнул молниеносный взгляд на госпожу де Вильфор и на сына. Прокурор, знавший о политической вражде, некогда существовавшей между господином Нуартье и старшим д'Эпине, отлично понял, какое волнение и гнев вызвало это известие; но, притворяясь, будто не замечает ни того, ни другого, он тотчас продолжил рассказ, начатый его женою.

— Сударь, — сказал он, — вам известно, что Валентине идёт девятнадцатый год, а это делает важным, чтобы она не медлила с заключением подходящего союза. Тем не менее и о вас мы в наших планах не забыли и заранее вполне удостоверились, что будущий муж Валентины согласен — не жить в этом доме, ибо молодым это могло бы быть не по нраву, — но чтобы вы жили с ними; так что вы и Валентина, столь друг к другу привязанные, не будете разлучены, и вы сможете вести совершенно тот же образ жизни, что и доныне, а стало быть, не потеряете, но выиграете от этой перемены, ибо она подарит вам двоих детей вместо одного, чтобы заботиться о вас и утешать вас.

Взгляд Нуартье был яростен; было совершенно очевидно, что нечто отчаянное творилось в душе старика, ибо крик гнева и скорби подступил к его горлу и, не находя себе выхода в слове, казалось, готов был его задушить, так что лицо и губы его совсем побагровели от этой борьбы. Вильфор спокойно отворил окно, промолвив: «Здесь очень душно, и жара дурно действует на господина Нуартье». Затем он вернулся на своё место, но не сел.

— Этот брак, — прибавила госпожа де Вильфор, — вполне отвечает желаниям господина д'Эпине и его семьи; к тому же у него нет более близкой родни, чем дядя и тётка, ибо мать его умерла при его рождении, а отец был убит в тысяча восемьсот пятнадцатом году, то есть когда ему было всего два года; естественно, что мальчику было предоставлено самому выбирать себе занятия, и потому он редко признавал над собою иную власть, кроме собственной воли.

— Убийство это было делом таинственным, — сказал Вильфор, — и виновники его доныне не обнаружены, хотя подозрение падало не на одного человека.

Нуартье сделал такое усилие, что губы его растянулись в улыбку.

— И вот, — продолжал Вильфор, — те, кому и в самом деле принадлежит вина, кем совершено это преступление, на чьи головы, быть может, обрушится здесь правосудие людское, а в грядущем — неминуемый суд Божий, порадовались бы возможности, ныне им представившейся, принести такую искупительную жертву, как Валентина, сыну того, чью жизнь они так безжалостно погубили.

Нуартье удалось совладать со своим волнением сильнее, чем можно было бы счесть возможным при столь немощном и разбитом теле.

— Да, я понимаю, — вот что заключалось в его взгляде; и взгляд этот выражал чувство сильного негодования, смешанного с глубоким презрением. Вильфор вполне понял, что хотел сказать отец, и ответил лёгким пожатием плеч. Затем он сделал жене знак откланяться.

— А теперь, сударь, — сказала госпожа де Вильфор, — я должна проститься с вами. Не угодно ли вам, чтобы я прислала к вам ненадолго Эдуарда?

Было условлено, что старик будет выражать одобрение, закрывая глаза, отказ — несколько раз ими моргая, а если он хотел выразить какое-нибудь желание или чувство, то возводил их к небу. Если ему нужна была Валентина, он закрывал только правый глаз, а если Барруа — левый. На предложение госпожи де Вильфор он тотчас же заморгал.

Раздражённая столь решительным отказом, она закусила губу и сказала:

— Так, может быть, прислать к вам Валентину?

Старик поспешно закрыл глаза, давая тем самым понять, что таково его желание.

Господин и госпожа де Вильфор поклонились и вышли из комнаты, распорядившись позвать Валентину к деду и будучи уверены, что ей немало придётся потрудиться, чтобы вернуть спокойствие взволнованному духу больного. Валентина, ещё разрумянившаяся от волнения, вошла в комнату сразу после того, как её родители её покинули. Одного взгляда было довольно, чтобы понять, что дед её страдает и что многое лежит у него на душе, о чём он желает ей поведать.

— Дедушка, милый, — воскликнула она, — что случилось? Вас чем-то огорчили, и вы сердитесь?

Паралитик закрыл глаза в знак согласия.

— Кто вас рассердил? Мой отец?

— Нет.

— Госпожа де Вильфор?

— Нет.

— Я? — Прежний знак повторился.

— Вы сердитесь на меня? — воскликнула Валентина в изумлении.

Господин Нуартье снова закрыл глаза.

— И что же я сделала, милый дедушка, чтобы вы на меня сердились? — воскликнула Валентина.

Ответа не последовало, и она продолжала:

— Я не видела вас весь день. Не наговорил ли вам кто-нибудь чего-нибудь против меня?

— Да, — сказал взгляд старика с живостью.

— Дайте мне подумать минутку. Уверяю вас, дедушка... Ах!.. Господин и госпожа де Вильфор ведь только что вышли из этой комнаты, не так ли?

— Да.

— И это они сказали вам нечто, что вас разгневало? Что же именно? Могу ли я пойти и спросить их, чтобы иметь возможность с вами помириться?

— Нет, нет, — сказал взгляд Нуартье.

— Ах, вы меня пугаете. Что же они могли сказать? — и она снова попыталась угадать, что бы это могло быть.

— Ах, я знаю, — сказала она, понизив голос и подойдя ближе к старику. — Они говорили о моём замужестве, не правда ли?

— Да, — ответил гневный взгляд.

— Понимаю; вы недовольны тем, что я молчала об этом. А причина в том, что они настояли, чтобы я держала это в тайне, и просили меня ничего вам не говорить. Они даже не посвятили меня в свои намерения, и я открыла их лишь случайно, — вот отчего я была с вами так скрытна, милый дедушка. Прошу вас, простите меня.

Но не было во взгляде его ничего, что могло бы её успокоить; казалось, он говорил лишь: «Не одна твоя скрытность меня печалит».

— Что же тогда? — спросила девушка. — Быть может, вы думаете, что я вас покину, милый дедушка, и что забуду вас, когда выйду замуж?

— Нет.

— Значит, вам сказали, что господин д'Эпине согласен, чтобы мы все жили вместе?

— Да.

— Так отчего же вы всё ещё огорчены и удручены? — Глаза старика засветились выражением нежной любви.

— Да, я понимаю, — сказала Валентина, — это оттого, что вы меня любите. — Старик подтвердил.

— И вы боитесь, что я буду несчастна?

— Да.

— Вам не нравится господин Франц? — Глаза несколько раз повторили: «Нет, нет, нет».

— Значит, вам не по душе эта помолвка?

— Да.

— Так вот, послушайте, — сказала Валентина, бросившись на колени и обвив рукою шею деда, — я тоже огорчена, ибо не люблю господина Франца д'Эпине.

Выражение неистовой радости озарило глаза старика.

— Когда я хотела уйти в монастырь, вы помните, как вы на меня рассердились? — Слеза задрожала в глазах больного. — Так вот, — продолжала Валентина, — причина, по которой я это предлагала, была в том, чтобы избежать этого ненавистного брака, который повергает меня в отчаяние. — Дыхание Нуартье стало тяжёлым и прерывистым.

— Значит, мысль об этом браке и вас печалит? Ах, если бы вы могли мне помочь, если бы мы вдвоём сумели расстроить их замысел! Но вы бессильны против них — вы, чей ум так остёр, а воля так тверда, вы столь же слабы и беспомощны в этой борьбе, как и я сама. Увы, вы, кто был бы для меня таким могущественным защитником в дни здоровья и силы, ныне можете лишь разделять мои радости и печали, не в силах принять в них деятельного участия. И всё же это немало и достойно благодарности; и небо не отняло у меня всех даров, коль скоро оставило мне ваше сочувствие и вашу доброту.

При этих словах в глазах Нуартье появилось выражение столь глубокого смысла, что девушке почудилось, будто она читает в них: «Ты ошибаешься, я ещё многое могу для тебя сделать».

— Вы думаете, что можете помочь мне, милый дедушка? — спросила Валентина.

— Да. — Нуартье поднял глаза; это был условленный между ним и Валентиной знак, означавший, что он чего-то желает.

— Чего же вы хотите, милый дедушка? — спросила Валентина и принялась перебирать в уме всё, что могло бы ему понадобиться; и по мере того как в её сознании являлись догадки, она произносила их вслух; но, видя, что все её усилия наталкиваются лишь на неизменное «нет», она сказала: — Ну что ж, раз этот способ не годится, я прибегну к другому.

И она стала перечислять все буквы алфавита, от А до Н. Дойдя до этой буквы, паралитик дал ей понять, что она назвала начальную букву нужного ему слова.

— А, — сказала Валентина, — то, чего вы желаете, начинается на букву «Н»; стало быть, с «Н» нам и придётся иметь дело. Ну-ка, посмотрим, что вам может понадобиться на «Н»? На... Не... Ни... Но...

— Да, да, да, — сказали глаза старика.

— А, значит, «Но»?

— Да.

Валентина принесла словарь, положила его на пюпитр перед Нуартье, раскрыла и, видя, что взгляд старика прикован к страницам, стала быстро водить пальцем сверху вниз по столбцам. За те шесть лет, что прошли с тех пор, как Нуартье впал в это печальное состояние, находчивость Валентины столь часто подвергалась испытанию, что она стала истинной мастерицей в изобретении способов угадывать его желания, и постоянная практика довела её искусство до такого совершенства, что она угадывала мысль старика так же быстро, как если бы он сам мог искать нужное ему слово. На слове «нотариус» Нуартье сделал ей знак остановиться.

— Нотариус, — сказала она, — вы хотите нотариуса, милый дедушка? — Старик снова дал понять, что желает именно нотариуса.

— Стало быть, вы желаете, чтобы послали за нотариусом? — спросила Валентина.

— Да.

— Нужно ли известить об этом моего отца?

— Да.

— Желаете ли вы, чтобы за нотариусом послали немедленно?

— Да.

— Тогда за ним пошлют сейчас же, милый дедушка. Это всё, чего вы хотите?

— Да. — Валентина позвонила и приказала слуге просить господина или госпожу де Вильфор пожаловать в комнату господина Нуартье.

— Теперь вы довольны? — спросила Валентина.

— Да.

— Я так и знала; догадаться об этом нетрудно. — И девушка улыбнулась деду, словно ребёнку. Вошёл г-н де Вильфор в сопровождении Барруа.

— Что вам угодно от меня, сударь? — обратился он к паралитику.

— Сударь, — сказала Валентина, — дедушка желает видеть нотариуса. — При этом странном и неожиданном требовании г-н де Вильфор переглянулся с отцом.

— Да, — знаком подтвердил старик с такой твёрдостью, которая словно говорила, что с помощью Валентины и старого слуги, знавших его желания, он вполне готов выдержать этот спор.

— Вы желаете нотариуса? — спросил Вильфор.

— Да.

— Зачем?

Нуартье не ответил.

— На что вам нотариус? — снова повторил Вильфор. Взгляд больного оставался неподвижным, и этим выражением он давал понять, что решение его непреклонно.

— Не для того ли, чтобы досадить нам? Стоит ли это делать? — сказал Вильфор.

— И всё же, — сказал Барруа с прямотою и преданностью старого слуги, — если господин Нуартье просит нотариуса, значит, ему и в самом деле нужен нотариус; а потому я сейчас же пойду и приведу его. — Барруа не признавал иного господина, кроме Нуартье, и никогда не позволял ни в чём перечить его желаниям.

— Да, я хочу нотариуса, — знаком подтвердил старик и закрыл глаза с таким вызывающим видом, который словно говорил: «Хотел бы я видеть того, кто осмелится мне отказать».

— Раз вы непременно этого желаете, сударь, у вас будет нотариус, — сказал Вильфор, — но я объясню ему состояние вашего здоровья и извинюсь за вас, ибо сцена эта не может не выйти самой нелепой.

— Это неважно, — сказал Барруа, — я всё же пойду и приведу нотариуса. — И старый слуга с торжеством удалился исполнять своё поручение.