第44章 共117章

Глава 44. Вендетта

— С чего же мне начать мой рассказ, ваше сиятельство? — спросил Бертуччо.

— С чего вам угодно, — ответил Монте Кристо, — ведь я не знаю о нём решительно ничего.

— Мне казалось, аббат Бузони уже поведал вашему сиятельству эту историю.

— Кое-какие подробности, без сомнения, но это было семь или восемь лет назад, и я всё позабыл.

— Тогда я могу говорить, не опасаясь наскучить вашему сиятельству.

— Продолжайте, господин Бертуччо; вы замените мне вечерние газеты.

— История начинается в тысяча восемьсот пятнадцатом году.

— Однако, — заметил Монте Кристо, — тысяча восемьсот пятнадцатый год — это ведь не вчера.

— Нет, сударь, и всё же я помню всё так ясно, будто это случилось лишь вчера. У меня был брат, старший брат, состоявший на службе у императора; он дослужился до чина поручика в полку, целиком составленном из корсиканцев. Этот брат был моим единственным другом; мы остались сиротами — я в пять лет, он в восемнадцать. Он вырастил меня, точно родного сына, а в тысяча восемьсот четырнадцатом году женился. Когда император вернулся с острова Эльбы, брат мой тотчас вступил в армию, был легко ранен при Ватерлоо и отступил вместе с войском за Луару.

— Но ведь это история Ста дней, господин Бертуччо, — сказал граф, — и если я не ошибаюсь, она давно уже описана.

— Простите, ваше сиятельство, но эти подробности необходимы, а вы обещали быть терпеливым.

— Продолжайте; я сдержу своё слово.

— Однажды мы получили письмо. Надобно вам сказать, что жили мы в маленькой деревушке Рольяно, на самой оконечности Кап-Корса. Письмо это было от брата. Он извещал нас, что армия распущена, что он возвращается через Шатору, Клермон-Ферран, Ле-Пюи и Ним; и, если есть у меня деньги, он просил оставить их для него в Ниме, у одного трактирщика, с которым я вёл дела.

— По контрабандной части? — спросил Монте Кристо.

— Э, ваше сиятельство? Жить-то ведь всякому надобно.

— Разумеется; продолжайте.

— Я нежно любил своего брата, как я уже говорил вашему сиятельству, и решил не посылать деньги, а отвезти их ему самому. У меня была тысяча франков. Пятьсот я оставил Ассунте, моей невестке, а с другими пятьюстами отправился в Ним. Сделать это было легко, а так как у меня была лодка и мне предстояло взять груз в море, всё благоприятствовало моему замыслу. Но, когда мы приняли груз на борт, ветер сделался встречным, так что четыре или пять дней мы не могли войти в устье Роны. Наконец, однако, нам это удалось, и мы поднялись до Арля. Я оставил лодку между Бельгардом и Бокером и двинулся дорогой на Ним.

— Ну вот, теперь мы добираемся до самого рассказа?

— Да, ваше сиятельство; простите меня, но, как вы увидите, я говорю лишь то, что совершенно необходимо. Как раз в это время на юге Франции происходили знаменитые избиения. Три разбойника, по прозвищу Трестайон, Трюфеми и Граффан, у всех на глазах убивали всякого, кого подозревали в бонапартизме. Вы, без сомнения, слыхали об этих избиениях, ваше сиятельство?

— Смутно; в ту пору я был далеко от Франции. Продолжайте.

— Когда я вошёл в Ним, я в буквальном смысле брёл по крови; на каждом шагу попадались трупы и шайки убийц, которые резали, грабили и жгли. При виде этой резни и разорения меня охватил ужас — не за себя, ибо мне, простому корсиканскому рыбаку, нечего было бояться; напротив, для нас, контрабандистов, время было самое благоприятное, — но за брата, солдата империи, возвращавшегося из Луарской армии, в мундире и с эполетами; ему грозило всё. Я поспешил к трактирщику. Мои опасения оказались лишь слишком верны. Брат мой прибыл в Ним накануне вечером и у самого порога дома, где собирался просить приюта, был убит. Я сделал всё, что было в моих силах, чтобы отыскать убийц, но никто не осмеливался назвать мне их имена — так велик был страх перед ними. Тогда я вспомнил о французском правосудии, о котором столько слышал и которое ничего не боится, и отправился к королевскому прокурору.

— И этого королевского прокурора звали Вильфор? — небрежно спросил Монте Кристо.

— Да, ваше сиятельство; он приехал из Марселя, где был помощником прокурора. Своим рвением он добился повышения, и говорили, что он одним из первых уведомил правительство об отъезде императора с острова Эльбы.

— Итак, — сказал Монте Кристо, — вы пошли к нему?

— «Сударь, — сказал я, — брат мой вчера был убит на улицах Нима, кем — не знаю, но ваш долг это выяснить. Вы здесь представитель правосудия, и правосудию надлежит отомстить за тех, кого оно не сумело защитить».

— «Кто был ваш брат?» — спросил он.

— «Поручик корсиканского батальона».

— «Стало быть, солдат узурпатора?»

— «Солдат французской армии».

— «Что ж, — ответил он, — он поднял меч и от меча погиб».

— «Вы ошибаетесь, сударь, — возразил я, — он погиб от кинжала».

— «Чего же вы хотите от меня?» — спросил судья.

— «Я уже сказал вам — отомстить за него».

— «Кому?»

— «Его убийцам».

— «Откуда мне знать, кто они?»

— «Прикажите их разыскать».

— «Помилуйте, ваш брат ввязался в ссору и был убит на поединке. Все эти старые солдаты позволяют себе бесчинства, которые терпелись во времена императора, но которых нынче не потерпят, ибо здешний народ не жалует солдат, чинящих подобные беспорядки».

— «Сударь, — ответил я, — я умоляю вас вмешаться не ради себя — я оплакал бы брата или отомстил бы за него сам, но у моего несчастного брата осталась жена, и, случись со мной что-нибудь, бедняжка погибла бы от нужды, ибо жила она одним лишь жалованьем брата. Прошу вас, постарайтесь исхлопотать ей небольшую казённую пенсию».

— «Всякая революция имеет свои жертвы, — ответил господин де Вильфор, — ваш брат стал одной из них. Это несчастье, и правительство ничем не обязано его семье. Если судить по всей той мести, какую приверженцы узурпатора обрушивали на сторонников короля, когда, в свою очередь, были у власти, ваш брат нынче, по всей вероятности, был бы приговорён к смерти. То, что случилось, вполне естественно и согласуется с законом возмездия».

— «Как, — вскричал я, — вы, судья, так говорите со мной?»

— «Все эти корсиканцы безумны, честью клянусь, — ответил господин де Вильфор, — они воображают, будто их земляк всё ещё император. Вы ошиблись временем; вам следовало сказать мне это два месяца назад, теперь уже поздно. Ступайте прочь, сию же минуту, не то я велю вас вывести».

— С мгновение я смотрел на него, желая понять, есть ли надежда на новые мольбы. Но передо мной был человек из камня. Я приблизился к нему и сказал тихим голосом: «Что ж, раз вы так хорошо знаете корсиканцев, вам ведомо, что они всегда держат своё слово. Вы полагаете, что убить моего брата, бонапартиста, было благим делом, потому что вы роялист. Так вот, я, тоже бонапартист, объявляю вам одно: я вас убью. С этой минуты я объявляю вам вендетту, а потому берегите себя как сумеете, ибо в следующий раз, как мы встретимся, пробьёт ваш последний час». И прежде чем он опомнился от изумления, я распахнул дверь и вышел из комнаты.

— Так, так, — сказал Монте Кристо, — с виду вы человек столь безобидный, господин Бертуччо, и вдруг такие дела, да ещё с королевским прокурором! Но понял ли он, что означает страшное слово «вендетта»?

— Он понял это так хорошо, что с той минуты заперся у себя в доме и никогда не выходил без провожатых, разыскивая меня повсюду. К счастью, я скрывался столь искусно, что он не мог меня отыскать. Тогда он встревожился и не осмелился долее оставаться в Ниме, а потому испросил перевода в другое место; и так как на деле он был весьма влиятелен, его назначили в Версаль. Но, как вам известно, корсиканцу, поклявшемуся отомстить, расстояния нипочём, и его карета, как бы быстро ни катилась, никогда не опережала более чем на полдня пути меня, шедшего пешком. Главное было не просто убить его — случай к тому представлялся мне сотни раз, — а убить, не будучи раскрытым, по крайней мере, не будучи схваченным. Я больше не принадлежал себе, ибо на мне лежала забота о невестке, которую надо было защищать и содержать.

— Три месяца я следил за господином де Вильфором, три месяца он не делал ни шагу за порог, чтобы я не шёл за ним по пятам. Наконец я обнаружил, что он тайно ездит в Отейль. Я последовал за ним туда и увидел, как он входит в тот самый дом, где мы теперь находимся, только не через большие ворота, выходящие на улицу, а верхом или в карете, оставляя ту или другую у маленького трактира и входя через ту калитку, что вы видите вон там.

Монте Кристо кивнул головой, давая понять, что различает в темноте калитку, о которой говорил Бертуччо.

— Так как в Версале мне больше нечего было делать, я перебрался в Отейль и собрал все сведения, какие только мог. Если я хотел застигнуть его врасплох, очевидно, поджидать его следовало именно здесь. Дом, как консьерж уже сообщил вашему сиятельству, принадлежал господину де Сен-Мерану, тестю Вильфора. Господин де Сен-Меран жил в Марселе, так что эта загородная усадьба была ему без надобности, и, по слухам, её сдали внаём молодой вдове, известной лишь под именем «баронессы».

— Однажды вечером, заглянув через стену, я увидел молодую и красивую женщину, которая прогуливалась одна по саду, куда не выходили ничьи окна, и я догадался, что она ждёт господина де Вильфора. Когда она подошла достаточно близко, чтобы я мог различить её черты, я увидел, что ей лет восемнадцать или девятнадцать, что она высока ростом и очень бела. Так как на ней было свободное муслиновое платье и ничто не скрывало её стана, я понял, что скоро она станет матерью. Несколько мгновений спустя маленькая калитка отворилась, и вошёл мужчина. Молодая женщина поспешила ему навстречу. Они бросились друг другу в объятия, нежно обнялись и вместе вернулись в дом. Мужчина этот был господин де Вильфор; я твёрдо уверился, что, выходя ночью, он вынужден будет пройти через весь сад в одиночку.

— А знали ли вы когда-нибудь имя этой женщины? — спросил граф.

— Нет, ваше сиятельство, — ответил Бертуччо, — вы увидите, что мне недостало времени его узнать.

— Продолжайте.

— В тот вечер, — продолжал Бертуччо, — я мог бы убить прокурора, но, так как я недостаточно ещё изучил местность, я боялся, что не убью его наповал и что, если крики его услышат, меня схватят; поэтому я отложил дело до другого случая, а чтобы ничто от меня не ускользнуло, я снял комнату, выходившую на улицу, вдоль которой тянулась садовая стена. Три дня спустя, около семи часов вечера, я увидел, как слуга верхом во весь опор выехал из дома и поскакал по дороге на Севр. Я заключил, что он направляется в Версаль, и не ошибся. Три часа спустя слуга вернулся, весь в пыли, — поручение его было исполнено, а две минуты спустя другой человек, пеший, закутанный в плащ, отворил маленькую калитку сада и притворил её за собой. Я стремительно спустился; хотя я и не видел лица Вильфора, я узнал его по биению собственного сердца. Я перешёл улицу и остановился у тумбы, стоявшей на углу стены, при помощи которой я однажды уже заглядывал в сад.

— На этот раз я не удовольствовался тем, что смотрел, но вынул из кармана нож, ощупал, остро ли отточено остриё, и перескочил через стену. Первою моею заботою было подбежать к калитке; он оставил ключ в замке, приняв лишь ту простую предосторожность, что дважды повернул его. Итак, ничто не мешало моему бегству этим путём, и я осмотрел местность. Сад был длинный и узкий; посередине тянулась полоса ровного дёрна, а по углам стояли купы деревьев с густой и плотной листвою, служившей фоном для кустов и цветов. Чтобы пройти от калитки к дому или от дома к калитке, господину де Вильфору неизбежно надо было миновать одну из этих куп деревьев.

— Был конец сентября; ветер дул неистово. Бледные проблески тусклой луны, то и дело скрывавшейся за громадами тёмных туч, что неслись по небу, белили гравийные дорожки, ведущие к дому, но не могли пронзить мрак густых зарослей, в которых человек мог укрыться, не опасаясь быть замеченным. Я спрятался в тех, что были ближе всего к тропинке, по которой должен был пройти Вильфор, и едва я там очутился, как среди порывов ветра мне почудились стоны; но вы ведь знаете, или, вернее, не знаете, ваше сиятельство, что тому, кто готовится совершить убийство, беспрестанно чудятся тихие крики, звенящие у него в ушах. Так прошло два часа, и всё это время мне мерещились повторяющиеся стоны. Пробило полночь. Когда затих последний удар, я увидел слабый свет, блеснувший в окнах потайной лестницы, по которой мы только что спустились. Дверь отворилась, и человек в плаще появился вновь.

— Настала страшная минута, но я так давно готовился к ней, что сердце моё ничуть не дрогнуло. Я снова вынул из кармана нож, раскрыл его и приготовился нанести удар. Человек в плаще шёл прямо на меня, но, когда он приблизился, я увидел, что в руке у него оружие. Я испугался — не борьбы, а неудачи. Когда он был всего в нескольких шагах от меня, я разглядел, что принятое мною за оружие — всего лишь заступ. Я всё ещё не мог понять, зачем г-ну де Вильфору понадобился этот заступ, когда он остановился возле кустарника, где я прятался, огляделся и принялся рыть в земле яму. Тут я заметил, что под плащом у него что-то спрятано, и он положил это на траву, чтобы удобнее было копать. Тогда, признаюсь, к моей ненависти примешалось любопытство; мне захотелось увидеть, что здесь собирается делать Вильфор, и я замер, затаив дыхание. И вдруг у меня мелькнула догадка, которая подтвердилась, когда я увидел, как королевский прокурор вынимает из-под плаща ящичек фута в два длиной и дюймов шесть-восемь глубиной. Я дал ему опустить ящичек в вырытую яму, а затем, пока он утаптывал землю ногами, чтобы уничтожить следы своего занятия, бросился на него и вонзил ему нож в грудь, воскликнув:

— «Я Джованни Бертуччо; твоя смерть за брата моего; твоё сокровище — его вдове; видишь, месть моя полнее, чем я надеялся».

— Не знаю, услышал ли он эти слова; думаю, что нет, ибо он упал без единого крика. Я почувствовал, как кровь его брызнула мне в лицо, но я был как в опьянении, я был в бреду, и кровь эта не жгла меня, а освежала. В одно мгновение я откопал ящичек; потом, чтобы никто не узнал о содеянном мною, засыпал яму, перебросил заступ через стену и кинулся к калитке, которую запер на два оборота, унеся ключ с собой.

— Однако, — сказал Монте-Кристо, — мне сдаётся, что всё это не более чем убийство и грабёж.

— Нет, ваше сиятельство, — возразил Бертуччо, — это была вендетта, за которой последовало возвращение похищенного.

— И велика ли была сумма?

— То были не деньги.

— Ах да, вспоминаю, — ответил граф, — вы, кажется, говорили что-то о младенце?

— Да, ваше сиятельство; я поспешил к реке, сел на берегу и ножом взломал замок ящичка. В тонкое льняное полотно был завёрнут новорождённый ребёнок. Его багровое личико и синеватые ручки говорили о том, что он погиб от удушья, но, так как он ещё не остыл, я медлил бросить его в воду, струившуюся у моих ног. Спустя мгновение мне почудилось лёгкое биение его сердца, и, поскольку я был некогда помощником в больнице в Бастии, я сделал то, что сделал бы врач, — стал вдувать воздух ему в лёгкие, и через четверть часа он начал дышать и слабо закричал. Тогда закричал и я, но то был крик радости.

— «Значит, Бог не проклял меня, — воскликнул я, — раз он позволяет мне спасти жизнь человеческого существа взамен той, что я отнял».

— И что же вы сделали с ребёнком? — спросил Монте-Кристо. — Обременительная ноша для человека, спасающегося бегством.

— У меня ни на минуту не было мысли оставить его у себя, но я знал, что в Париже есть приют, где принимают таких детей. Проходя городские заставы, я объявил, что нашёл ребёнка на дороге, и спросил, где находится приют; ящичек подтверждал мои слова, полотно доказывало, что младенец принадлежит богатым родителям, а кровь, которою я был покрыт, могла быть как кровью ребёнка, так и чьей угодно. Никто не стал возражать, мне указали приют, помещавшийся в верхнем конце улицы Анфер, и, приняв предосторожность разрезать полотно надвое, так что одна из двух отмечавших его букв осталась на клочке, обвивавшем ребёнка, а другая — у меня, я позвонил в колокол и что было духу пустился прочь. Через две недели я был в Рольяно и сказал Ассунте:

— «Утешься, сестра; Израэль мёртв, но он отомщён».

— Она спросила, что я хочу этим сказать, и, когда я всё ей рассказал: «Джованни, — молвила она, — тебе следовало привезти этого ребёнка с собою; мы заменили бы ему потерянных родителей, назвали бы его Бенедетто, и за это доброе дело Бог благословил бы нас». В ответ я отдал ей ту половину полотна, что оставил у себя, дабы истребовать ребёнка обратно, если мы разбогатеем.

— Какие буквы были на полотне? — спросил Монте-Кристо.

— H и N под баронской короной.

— Клянусь небом, господин Бертуччо, вы пользуетесь геральдическими терминами; где это вы изучали геральдику?

— У вас на службе, ваше сиятельство, где всему научишься.

— Продолжайте, мне любопытно узнать две вещи.

— Какие же, ваше сиятельство?

— Что сталось с этим малышом? Ведь вы, кажется, сказали мне, что это был мальчик, господин Бертуччо.

— Нет, ваше сиятельство, не припомню, чтобы я вам это говорил.

— Мне показалось, что говорили; должно быть, я ошибся.

— Нет, вы не ошиблись, ибо это и вправду был мальчик. Но ваше сиятельство желали узнать две вещи; какова же вторая?

— Вторая — это преступление, в котором вас обвиняли, когда вы просили духовника и аббат Бузони по вашей просьбе навестил вас в тюрьме в Ниме.

— Рассказ будет очень длинным, ваше сиятельство.

— Что за беда? Вы знаете, я сплю мало, да и вы, полагаю, не слишком расположены ко сну. — Бертуччо поклонился и продолжил свой рассказ.

— Отчасти чтобы заглушить преследовавшие меня воспоминания о прошлом, отчасти чтобы обеспечить нужды бедной вдовы, я с жаром вернулся к своему ремеслу контрабандиста, ставшему более лёгким после того послабления законов, какое всегда следует за революцией. Южные округа охранялись особенно плохо из-за беспрестанных беспорядков, вспыхивавших то в Авиньоне, то в Ниме, то в Юзесе. Мы воспользовались этой передышкой со стороны властей, чтобы завести друзей повсюду. После убийства моего брата на улицах Нима я ни разу не входил в этот город; вышло так, что трактирщик, с которым мы были связаны, видя, что мы к нему больше не заглядываем, вынужден был сам явиться к нам и открыл отделение своего трактира на дороге из Бельгарда в Бокер, под вывеской «Гарский мост». Так у нас имелась в Эг-Морте, Мартиге или Буке добрая дюжина мест, где мы оставляли товар и где в случае нужды укрывались от жандармов и таможенных досмотрщиков. Контрабанда — прибыльное ремесло, если при нём есть известная доля отваги и смекалки; что до меня, выросшего в горах, у меня была двойная причина бояться жандармов и таможенников, ибо появление моё перед судьями повлекло бы за собою следствие, а следствие всегда оглядывается в прошлое. А в моём прошлом могли отыскать нечто куда более тяжкое, нежели продажа контрабандных сигар или бочонков водки без разрешения. И вот, предпочитая смерть плену, я совершал самые удивительные подвиги, которые не раз показывали мне, что чрезмерная забота о собственном теле есть единственная помеха успеху тех предприятий, что требуют быстрого решения и стремительного, дерзкого исполнения. В самом деле, когда однажды посвятишь свою жизнь своим замыслам, ты уже не равен прочим людям, или, вернее, прочие люди уже не равны тебе, и всякий, кто принял подобное решение, чувствует, как силы и средства его удваиваются.

— Философия, господин Бертуччо, — прервал его граф, — вы всего понемногу перепробовали в своей жизни.

— О, ваше сиятельство!

— Нет-нет; но философия в половине одиннадцатого ночи несколько запоздала; впрочем, иного возражения у меня нет, ибо сказанное вами верно, чего не скажешь о всякой философии.

— Странствия мои становились всё дальше и всё прибыльнее. Ассунта заботилась обо всём, и наше маленькое состояние росло. Однажды, когда я отправлялся в поход, «Ступай, — сказала она, — а к возвращению твоему я приготовлю тебе сюрприз». Я расспрашивал её, но напрасно; она ничего не хотела говорить, и я уехал. Поход наш длился без малого шесть недель; мы ходили в Лукку за маслом, в Ливорно за английскими бумажными тканями, сбыли наш груз без всяких помех и вернулись домой, полные радости. Когда я вошёл в дом, первое, что я увидел посреди комнаты Ассунты, была колыбель, которую можно было бы назвать роскошной в сравнении с прочей обстановкой, а в ней — младенца месяцев семи-восьми. Я вскрикнул от радости; единственные минуты грусти, что я знал со времени убийства прокурора, рождались из воспоминания о том, что я бросил это дитя. Само же убийство никогда не вызывало во мне ни малейшего раскаяния. Бедная Ассунта обо всём догадалась. Она воспользовалась моим отсутствием и, вооружившись половиною полотна и записав день и час, когда я оставил ребёнка в приюте, отправилась в Париж и потребовала его обратно. Возражений не возникло, и младенца ей отдали. Ах, признаюсь, ваше сиятельство, когда я увидел это бедное создание, безмятежно спящее в своей колыбели, глаза мои наполнились слезами. «Ах, Ассунта, — воскликнул я, — ты чудесная женщина, и Небо благословит тебя».

— Вот это, — заметил Монте-Кристо, — уже менее верно, чем ваша философия, — это всего лишь вера.

— Увы, ваше сиятельство правы, — ответил Бертуччо, — и Бог сделал это дитя орудием нашего наказания. Никогда испорченная натура не заявляла о себе столь рано, а между тем это вовсе не было следствием дурного воспитания. Это был прелестнейший ребёнок, с большими голубыми глазами того глубокого оттенка, что так хорошо гармонирует с белокурым цветом лица; вот только волосы его, слишком светлые, придавали его лицу совершенно необычайное выражение, усиливая живость его взгляда и лукавство его улыбки.

— К несчастью, есть пословица, гласящая, что «рыжий либо вовсе хорош, либо вовсе дурён». Пословица эта как нельзя лучше подтвердилась на Бенедетто, и уже в младенчестве он выказывал самый скверный нрав. Правда, потворство приёмной матери поощряло его. Этот ребёнок, ради которого бедная моя сестра готова была отправиться в город за пять-шесть лье, чтобы купить самых ранних плодов и самых заманчивых сластей, предпочитал пальмскому винограду и генуэзским вареньям каштаны, украденные из соседнего сада, или сушёные яблоки с чужого чердака, хотя мог вдоволь есть орехи и яблоки, что росли в моём саду.

— Однажды, когда Бенедетто было лет пять или шесть, наш сосед Василио, который по обычаю той страны никогда не запирал ни кошелька, ни ценностей своих, — ибо, как известно вашему сиятельству, на Корсике нет воров, — пожаловался, что из кошелька у него пропал луидор; мы решили, что он, верно, обсчитался, но он твёрдо стоял на своём. Однажды Бенедетто, ушедший из дому с самого утра, к великой нашей тревоге, вернулся лишь поздним вечером, таща за собою обезьяну, которую, по его словам, нашёл прикованной к дереву. Уже больше месяца этот озорной ребёнок, сам не зная, чего ему ещё пожелать, вбил себе в голову завести обезьяну. Должно быть, эту мысль внушил ему какой-то лодочник, проходивший через Рольяно и имевший при себе несколько таких зверьков, чьи ужимки немало его позабавили. «Обезьяны не водятся в наших лесах прикованными к деревьям, — сказал я, — признавайся, как ты раздобыл этого зверя». Бенедетто настаивал на правдивости сказанного и сопровождал его подробностями, делавшими больше чести его воображению, нежели правдивости. Я рассердился; он засмеялся, я пригрозил ударить его, а он отступил на два шага. «Ты не смеешь меня бить, — сказал он, — ты не имеешь права, ведь ты не отец мне».

— Мы так и не узнали, кто открыл ему эту роковую тайну, которую мы столь тщательно от него скрывали; но именно этот ответ, в котором раскрылся весь характер ребёнка, едва не привёл меня в ужас, и рука моя опустилась, не коснувшись его.

— Мальчишка восторжествовал, и эта победа сделала его столь дерзким, что все деньги Ассунты, чья привязанность к нему словно возрастала по мере того, как он делался всё более её недостоин, уходили на прихоти, с которыми она не умела бороться, и на глупости, которым у неё недоставало духу помешать. Пока я был в Рольяно, всё шло как следует, но, едва я поворачивался спиной, Бенедетто становился хозяином, и всё шло вкривь и вкось. Когда ему было всего одиннадцать, он выбирал себе товарищей среди юнцов восемнадцати-двадцати лет, самых отпетых в Бастии, да и на всей Корсике, которым за иные проделки уже не раз грозили судом. Я встревожился, ибо всякое судебное дело могло иметь серьёзные последствия. В ту пору мне пришлось покинуть Корсику ради важного похода; я долго размышлял и в надежде отвратить нависшую беду решил, что Бенедетто отправится со мною.

— Я надеялся, что деятельная и суровая жизнь контрабандиста при строгой дисциплине на борту благотворно подействует на его характер, теперь уже почти, если не вовсе, испорченный. Я поговорил с Бенедетто наедине и предложил ему сопровождать меня, стараясь соблазнить его всеми посулами, какие вернее всего способны ослепить воображение двенадцатилетнего мальчишки. Он терпеливо выслушал меня, а когда я кончил, разразился смехом.

— «Да ты с ума сошёл, дядюшка? (так он называл меня, когда бывал в добром расположении). Уж не думаешь ли ты, что я променяю мою нынешнюю жизнь на твоё существование — приятную мою праздность на тяжкий и ненадёжный труд, который ты взваливаешь на себя, дрогнув от лютого ночного мороза и изнывая от палящего дневного зноя, вечно прячась, а когда тебя заметят, получая залп пуль, — и всё ради жалких грошей? Да у меня денег вдоволь; мать Ассунта всегда даёт мне, стоит лишь попросить! Сам видишь, каким дураком я был бы, приняв твоё предложение».

— Эти доводы и его наглость совершенно ошеломили меня. Бенедетто вернулся к своим приятелям и издали указал им на меня как на дурака.

— Милое дитя, — пробормотал Монте Кристо.

— О, будь он моим родным сыном, — продолжал Бертуччо, — или хотя бы племянником, я вернул бы его на путь истинный, ибо сознание того, что ты исполняешь свой долг, придаёт тебе силы; но мысль, что я бью ребёнка, чьего отца я убил, делала для меня невозможным его наказать. Я дал добрый совет моей сестре, вечно защищавшей несчастного мальчишку, и, когда она призналась, что уже несколько раз у неё пропадали значительные суммы, я указал ей надёжное место, где спрятать наше скромное сокровище на будущее. Решение моё уже созрело. Бенедетто умел прекрасно читать, писать и считать, ибо, когда на него находило, он за один день усваивал больше, чем другие за неделю. Я намеревался определить его юнгой на какое-нибудь судно и, ничего не сообщая ему о своём замысле, доставить в одно прекрасное утро на борт; таким образом дальнейшая его участь зависела бы от его собственного поведения. Наметив этот план, я отправился во Францию. Груз наш надлежало выгрузить в Лионском заливе, а это было делом трудным, ибо шёл тогда 1829 год. Полнейшее спокойствие восстановилось, бдительность таможенников удвоилась, а строгость их к тому времени усилилась ещё и из-за Бокерской ярмарки.

— Начало нашей вылазки оказалось благоприятным. Мы бросили якорь — судно наше имело двойное дно, где и был укрыт товар, — среди множества других судов, что теснились вдоль берегов Роны от Бокера до Арля. По прибытии мы принялись выгружать груз ночью и переправлять его в город с помощью связанного с нами трактирщика.

— То ли удача сделала нас беспечными, то ли нас предали — не знаю; но однажды вечером, около пяти часов, наш маленький юнга примчался, задыхаясь, чтобы сообщить, что видел отряд таможенников, двигавшийся в нашу сторону. Встревожила нас не близость их, ибо отряды постоянно патрулировали берега Роны, а та осторожность, с какой они, по словам мальчика, старались остаться незамеченными. В мгновение ока мы были начеку, но было уже поздно: наше судно окружили, и среди таможенников я заметил несколько жандармов, и, столь же оробев при виде их мундиров, сколь смел я был перед любыми другими, я бросился в трюм, отворил люк и спустился в реку, нырнул и всплывал лишь изредка, чтобы перевести дух, покуда не добрался до канавы, недавно проведённой от Роны к каналу, что идёт от Бокера к Эг-Морту. Теперь я был в безопасности, ибо мог плыть вдоль канавы незамеченным, и благополучно достиг канала. Я нарочно выбрал это направление. Я уже рассказывал вашему сиятельству о трактирщике из Нима, открывшем маленький кабачок на дороге из Бельгарда в Бокер.

— Да, — сказал Монте Кристо, — я прекрасно его помню; кажется, он был вашим сообщником.

— Именно так, — отвечал Бертуччо. — Но лет за семь или восемь до того он продал своё заведение одному портному из Марселя, который, едва не разорившись на прежнем ремесле, пожелал нажить состояние на новом. Разумеется, мы уговорились с новым хозяином на тех же условиях, что и со старым; и вот у этого-то человека я и намеревался просить убежища.

— Как его звали? — осведомился граф, который, казалось, начал проявлять к рассказу Бертуччо некоторый интерес.

— Гаспар Кадрусс; он был женат на женщине из деревушки Карконта, которую мы и не знали по иному имени, кроме названия её родного села. Она страдала болотной лихорадкой и, казалось, чахла день ото дня. Что до её мужа, то это был здоровенный малый лет сорока или сорока пяти, не раз в час опасности выказывавший немалое присутствие духа и отвагу.

— И вы говорите, — прервал его Монте Кристо, — что произошло это около... года...

— Тысяча восемьсот двадцать девятого, ваше сиятельство.

— В каком месяце?

— В июне.

— В начале или в конце?

— Вечером третьего числа.

— А, — сказал Монте Кристо, — вечером третьего июня тысяча восемьсот двадцать девятого года. Продолжайте.

— Я намеревался просить убежища у Кадрусса, и, так как мы никогда не входили через дверь, выходившую на дорогу, я решил не нарушать этого правила и, перелезши через садовую изгородь, прокрался среди олив и диких смоковниц, а опасаясь, что у Кадрусса могут быть гости, я вошёл в некое подобие сарая, где я не раз ночевал и который отделяла от трактира лишь перегородка с проделанными в ней отверстиями, дабы мы могли улучить минуту и дать знать о своём приходе.

— Я намеревался, если Кадрусс окажется один, известить его о своём присутствии, докончить трапезу, прерванную таможенниками, и, воспользовавшись надвигавшейся грозой, вернуться к Роне и разузнать, что сталось с нашим судном и его командой. Я ступил в сарай — и хорошо, что сделал это, ибо в тот самый миг вошёл Кадрусс с каким-то незнакомцем.

— Я терпеливо ждал — не для того, чтобы подслушать их разговор, а потому, что ничего иного мне не оставалось; к тому же то же самое случалось уже не раз. Человек, бывший с Кадруссом, явно был чужим на юге Франции; он принадлежал к тем торговцам, что приезжают на Бокерскую ярмарку сбывать драгоценности и что за тот месяц, покуда длится ярмарка и покуда стекается сюда такое множество торговцев и покупателей со всех концов Европы, нередко заключают сделки на сто и на полтораста тысяч франков. Кадрусс вошёл поспешно. Затем, видя, что комната, как обычно, пуста и охраняется одной лишь собакой, он окликнул жену: «Эй, Карконта, — сказал он, — достойный священник не обманул нас: бриллиант настоящий».

— Послышался радостный возглас, и лестница заскрипела под слабыми шагами. «Что ты говоришь?» — спросила его жена, бледная как смерть.

— «Я говорю, что бриллиант настоящий и что этот господин, один из первых парижских ювелиров, даёт нам за него пятьдесят тысяч франков. Только, чтобы удостовериться, что он и впрямь принадлежит нам, он хочет, чтобы ты рассказала ему, как это уже сделал я, тот чудесный случай, каким бриллиант попал к нам в руки. А пока прошу вас, сударь, присесть, я принесу вам чего-нибудь освежиться».

— Ювелир внимательно оглядел и убранство трактира, и видимую бедность людей, собиравшихся продать ему бриллиант, который, казалось, вышел из ларца какого-нибудь принца.

— «Расскажите вашу историю, сударыня», — сказал он, желая, без сомнения, воспользоваться отсутствием мужа, дабы тот не мог повлиять на рассказ жены, и проверить, сходятся ли оба повествования.

— «О, — отвечала она, — это был дар небес. Мой муж был в тысяча восемьсот четырнадцатом или пятнадцатом году большим другом одного моряка по имени Эдмон Дантес. Этот бедняга, о котором Кадрусс позабыл, его-то не забыл и, умирая, завещал ему сей бриллиант».

— «Но как этот бриллиант оказался у него? — спросил ювелир. — Был ли он у него до заточения?»

— «Нет, сударь; но, кажется, в тюрьме он свёл знакомство с одним богатым англичанином, и, так как в тюрьме тот занемог, а Дантес заботился о нём, как о родном брате, англичанин, выйдя на свободу, отдал этот камень Дантесу, который, менее счастливый, умер и, в свой черёд, оставил его нам, поручив передать его тому почтенному аббату, что был здесь нынче утром».

— «Та же история, — пробормотал ювелир, — и как ни неправдоподобной казалась она поначалу, а может статься, всё это и правда. Не сошлись мы только в цене».

— «Как так — не сошлись в цене? — сказал Кадрусс. — Я думал, мы уговорились о той цене, что я просил».

— «То есть, — возразил ювелир, — я предложил сорок тысяч франков».

— «Сорок тысяч! — вскричала Карконта. — За такую сумму мы его не отдадим. Аббат сказал нам, что он стоит пятьдесят тысяч без оправы».

— «А как звали этого аббата?» — спросил неутомимый вопрошатель.

— «Аббат Бузони», — сказала Карконта.

— «Он был иностранец?»

— «Итальянец из окрестностей Мантуи, кажется».

— «Дайте-ка мне взглянуть на этот бриллиант ещё раз, — сказал ювелир. — С первого раза нередко ошибаешься в оценке камня».

— Кадрусс достал из кармана футлярчик чёрной шагрени, открыл его и подал ювелиру. При виде бриллианта величиной с лесной орех глаза Карконты загорелись алчностью.

— И что же вы подумали об этой чудной истории, подслушивавший вы наш? — сказал Монте Кристо. — Поверили вы ей?

— Да, ваше сиятельство. Я не считал Кадрусса дурным человеком и полагал его неспособным совершить преступление или хотя бы кражу.

— Это делает больше чести вашему сердцу, нежели вашей опытности, господин Бертуччо. А знали ли вы этого Эдмона Дантеса, о котором они говорили?

— Нет, ваше сиятельство, я никогда прежде о нём не слыхал и услышал ещё лишь однажды после, и то от самого аббата Бузони, когда встретил его в нимской тюрьме.

— Продолжайте.

— Ювелир взял перстень и, достав из кармана стальные щипчики и небольшие медные весы, вынул камень из оправы и тщательно его взвесил.

— «Я дам вам сорок пять тысяч, — сказал он, — но ни су больше; к тому же, так как это и есть точная цена камня, я ровно столько с собой и захватил».

— «О, это ничего, — отвечал Кадрусс, — я поеду с вами и привезу остальные пять тысяч франков».

— «Нет, — возразил ювелир, возвращая бриллиант и перстень Кадруссу, — нет, он не стоит больше, и я сожалею, что предложил так много, ибо в камне есть изъян, которого я сперва не приметил. Впрочем, слова своего я назад не возьму и дам сорок пять тысяч».

— «Вставьте по крайней мере бриллиант обратно в перстень», — резко сказала Карконта.

— «А, верно», — отвечал ювелир и снова вправил камень.

— «Всё равно, — заметил Кадрусс, пряча футляр в карман, — купит кто-нибудь другой».

— «Да, — продолжал ювелир, — но другой не будет так сговорчив, как я, и не удовольствуется той же историей. Не в порядке вещей, чтобы такой человек, как вы, владел подобным бриллиантом. Он донесёт на вас. Вам придётся разыскивать аббата Бузони; а аббаты, что дарят бриллианты ценою в две тысячи луидоров, — редкость. Правосудие наложит на него руку, а вас упрячет в тюрьму; и если через три-четыре месяца вас и выпустят на волю, перстень будет потерян либо вам подсунут поддельный камень ценою в три франка вместо бриллианта в пятьдесят, а может, и в пятьдесят пять тысяч франков; из чего вы должны заключить, что, покупая его, немало рискуешь».

— Кадрусс с женою переглянулись жадными глазами.

— «Нет, — сказал Кадрусс, — мы не так богаты, чтобы терять пять тысяч франков».

— «Как вам угодно, любезный, — сказал ювелир. — А ведь я, как видите, привёз вам деньги звонкой монетой». И он вытащил из кармана горсть золота, заставив его сверкнуть перед ослеплёнными очами трактирщика, а в другой руке держал пачку банковых билетов.

— В душе Кадрусса явно происходила жестокая борьба; было очевидно, что маленький шагреневый футляр, который он вертел и вертел в руке, не казался ему соразмерным той огромной сумме, что притягивала его взор. Он обернулся к жене.

— «Что ты об этом думаешь?» — спросил он вполголоса.

— «Отдай его, отдай, — сказала она. — Если он вернётся в Бокер без бриллианта, он донесёт на нас, и, как он говорит, кто знает, увидим ли мы когда-нибудь снова аббата Бузони? По всей вероятности, мы его никогда не увидим».

— «Ну что ж, будь по-твоему! — сказал Кадрусс. — Забирайте бриллиант за сорок пять тысяч франков. Но жена моя хочет золотую цепочку, а я — пару серебряных пряжек».

— Ювелир достал из кармана длинную плоскую шкатулку, где лежало несколько образцов требуемых вещиц. «Вот, — сказал он, — я веду дела начистоту, выбирайте».

— Женщина выбрала золотую цепочку стоимостью около пяти луидоров, а муж — пару пряжек, стоивших, быть может, франков пятнадцать.

— «Надеюсь, теперь вы не станете жаловаться?» — сказал ювелир.

— «Аббат говорил мне, что он стоит пятьдесят тысяч франков», — пробормотал Кадрусс.

— «Ну, полно, полно — давайте его сюда! Что вы за странный человек, — сказал ювелир, беря бриллиант из его рук. — Я даю вам сорок пять тысяч франков — то есть две тысячи пятьсот ливров дохода, — состояние, какого я и сам себе желал бы, а вы всё недовольны!»

— «А где же они, эти сорок пять тысяч франков? — осведомился Кадрусс сиплым голосом. — Ну-ка, покажите их».

— «Вот они», — отвечал ювелир и отсчитал на столе пятнадцать тысяч франков золотом и тридцать тысяч франков банковыми билетами.

— «Погодите, я зажгу лампу, — сказала Карконта, — уже темнеет, как бы не вышло ошибки». И в самом деле, за этим разговором наступила ночь, а с ночью — гроза, что грозила уже с полчаса. Гром глухо ворчал вдали; но, по-видимому, его не слыхали ни ювелир, ни Кадрусс, ни Карконта, поглощённые все трое демоном наживы. Я и сам ощущал какое-то странное очарование при виде всего этого золота и всех этих билетов; мне казалось, что я во сне, и, как всегда бывает во сне, я чувствовал себя прикованным к месту. Кадрусс считал и пересчитывал золото и билеты, затем передавал их жене, а та в свой черёд считала и пересчитывала их. Тем временем ювелир играл бриллиантом, заставляя его переливаться в свете лампы, и камень метал такие снопы огня, что ювелир не замечал тех, что — предвестники грозы — уже начинали вспыхивать за окнами.

— «Ну что, — осведомился ювелир, — всё ли верно в деньгах?»

— «Да, — сказал Кадрусс. — Дай мне бумажник, Карконта, и сыщи где-нибудь мешок».

Карконта подошла к шкафу и вернулась со старым кожаным бумажником и мешком. Из бумажника она вынула несколько засаленных писем, а на их место положила банковые билеты; из мешка достала два или три экю по шести ливров каждое — по всей вероятности, это и составляло всё достояние жалкой четы.

— «Вот, — сказал Кадрусс, — и хотя вы, может статься, обошли нас франков на десять тысяч, не отужинаете ли с нами? Приглашаю от чистого сердца».

— «Благодарю, — отвечал ювелир, — должно быть, уже поздно, а мне пора возвращаться в Бокер; жена станет тревожиться». Он вынул часы и воскликнул: «Тьфу ты, пропасть! Скоро девять — да я и к полуночи не доберусь до Бокера! Доброй ночи, друзья мои. Если аббат Бузони вдруг заглянет к вам, вспомните обо мне».

— «Через неделю вас уже не будет в Бокере, — заметил Кадрусс, — ведь ярмарка закрывается на днях».

— «Верно, но это ничего не значит. Напишите мне в Париж, господину Жоаннесу, в Пале-Рояль, галерея Пьер, номер сорок пятый. Я нарочно приеду, если дело того стоит».

В это мгновение грянул оглушительный удар грома, а вспышка молнии была так ярка, что совершенно затмила свет лампы.

— «Помилуйте, — воскликнул Кадрусс, — не думаете же вы пускаться в путь в такую погоду?»

— «О, грозы я не боюсь», — сказал ювелир.

— «А разбойники? — прибавила Карконта. — В ярмарочную пору дорога никогда не бывает безопасна».

— «О, что до разбойников, — сказал Жоаннес, — так у меня для них припасено кое-что», — и он вынул из кармана пару небольших пистолетов, заряженных до самого дула. «Вот, — сказал он, — псы, что лают и кусают разом; они для первых двоих, кому вздумается позариться на ваш алмаз, дружище Кадрусс».

Кадрусс и его жена снова обменялись многозначительным взглядом. Казалось, обоих в одно и то же мгновение осенила некая страшная мысль. «Что ж, доброго вам пути», — сказал Кадрусс.

— «Благодарствую», — отвечал ювелир. Затем он взял свою трость, которую прислонил было к старому шкафу, и вышел. В тот миг, когда он отворил дверь, в комнату ворвался такой порыв ветра, что лампа едва не погасла. «О, — сказал он, — славная погодка, и целых два лье пути в этакую бурю».

— «Останьтесь, — сказал Кадрусс. — Вы можете переночевать здесь».

— «Да, останьтесь, — прибавила Карконта дрожащим голосом, — мы позаботимся о вас как нельзя лучше».

— «Нет, мне нужно ночевать в Бокере. Итак, ещё раз доброй ночи». Кадрусс медленно проводил его до порога. «Не вижу ни неба, ни земли, — сказал ювелир, уже стоя за дверью. — Куда мне поворачивать, направо или налево?»

— «Направо, — сказал Кадрусс. — Не собьётесь: дорога с обеих сторон обсажена деревьями».

— «Хорошо, всё в порядке», — донёсся голос, почти уже теряющийся вдали.

— «Затвори дверь, — сказала Карконта. — Не люблю я отворённых дверей, когда гремит гром».

— «Особливо когда в доме деньги, а? » — отозвался Кадрусс, запирая дверь на два оборота.

Он вернулся в комнату, подошёл к шкафу, вынул мешок и бумажник, и оба принялись в третий раз пересчитывать своё золото и билеты. Никогда я не видел такого выражения алчности, какое трепещущий свет лампы обнажил на этих двух лицах. Особенно ужасна была женщина: её обычная лихорадочная дрожь усилилась, лицо стало мертвенно-бледным, а глаза походили на горящие уголья.

— «Отчего, — спросила она хриплым голосом, — ты предложил ему заночевать у нас?»

— «Отчего? — сказал Кадрусс, вздрогнув. — Да чтобы избавить его от труда возвращаться в Бокер».

— «А, — отозвалась женщина с выражением, которого не описать словами, — а я-то думала, для чего иного».

— «Женщина, женщина — откуда у тебя эдакие мысли? — вскричал Кадрусс. — А коли и есть они, отчего не держишь их при себе?»

— «Что ж, — сказала Карконта после недолгого молчания, — не мужчина ты».

— «Что ты хочешь сказать?» — прибавил Кадрусс.

— «Будь ты мужчиной, ты не выпустил бы его отсюда».

— «Женщина!»

— «Или он не добрался бы до Бокера».

— «Женщина!»

— «Дорога делает поворот — ему поневоле придётся идти по ней, а вдоль канала есть путь короче».

— «Женщина! Ты гневишь Господа Бога. Вот — слушай!»

И в это самое мгновение раздался оглушительный раскат грома, мертвенная молния озарила комнату, и гром, откатываясь вдаль, словно нехотя покидал этот проклятый приют. «Помилуй нас, Господи!» — сказал Кадрусс, крестясь.

В тот же миг, среди устрашающей тишины, что обыкновенно наступает вслед за ударом грома, послышался стук в дверь. Кадрусс и его жена вздрогнули и в ужасе переглянулись.

— «Кто там?» — крикнул Кадрусс, вставая и сгребая в кучу рассыпанные по столу золото и билеты, которые он прикрыл обеими руками.

— «Это я», — прокричал чей-то голос.

— «Да кто же вы?»

— «Э, чёрт побери! Жоаннес, ювелир».

— «Ну вот, а ты говорил, будто я гневлю Господа Бога, — сказала Карконта с жуткой усмешкой. — Господь Бог, вишь, посылает его обратно». Кадрусс, бледный и задыхающийся, рухнул в кресло.

Карконта же, напротив, поднялась и твёрдым шагом направилась к двери, отворила её и сказала:

— «Входите, дорогой господин Жоаннес».

— «Ей-богу, — сказал ювелир, промокший до нитки, — видно, не суждено мне нынче ночью вернуться в Бокер. Кратчайшая глупость — лучшая, дорогой мой Кадрусс. Вы предложили мне гостеприимство, и я принимаю его и воротился, чтобы переночевать под вашим дружеским кровом».

Кадрусс пробормотал что-то невнятное, отирая пот, выступивший у него на лбу. Карконта заперла за ювелиром дверь на два оборота.