第33章 共117章

Глава 33. Римские разбойники

На следующее утро Франц проснулся первым и тотчас же позвонил в колокольчик. Звон ещё не успел замереть, как в комнату вошёл сам синьор Пастрини.

— Вот видите, ваше сиятельство, — торжествующе произнёс хозяин, не дожидаясь вопросов Франца, — я ведь ещё вчера, когда не хотел вам ничего обещать, опасался, что вы опоздали: во всём городе не сыщешь ни единого экипажа — по крайней мере, на ближайшие три дня.

— Вот именно, — отозвался Франц, — на те самые три дня, когда он всего нужнее.

— В чём дело? — спросил Альбер, входя. — Экипажа не достать?

— Именно так, — ответил Франц, — вы угадали.

— Хорош же ваш Вечный город, нечего сказать.

— Я хочу сказать, ваше сиятельство, — возразил Пастрини, желавший не уронить в глазах постояльца достоинство столицы христианского мира, — что экипажа не найти с воскресенья до вечера вторника, но отныне и до воскресенья вы можете нанять их хоть полсотни, коли пожелаете.

— А, вот это уже кое-что, — сказал Альбер. — Сегодня четверг, и кто знает, что случится между нынешним днём и воскресеньем?

— Прибудут ещё тысяч десять-двенадцать путешественников, — ответил Франц, — отчего дело сделается ещё труднее.

— Друг мой, — сказал Морсер, — будем наслаждаться настоящим, не омрачая себя мрачными предчувствиями о будущем.

— Хотя бы окно-то мы можем достать?

— Где?

— На Корсо.

— А, окно! — воскликнул синьор Пастрини. — Совершенно невозможно; оставалось единственное, на пятом этаже дворца Дориа, да и то отдано какому-то русскому князю за двадцать цехинов в день.

Молодые люди переглянулись с изумлённым видом.

— Знаете что, — сказал Франц Альберу, — знаете, как нам лучше всего поступить? Провести карнавал в Венеции; там-то мы наверняка раздобудем гондолы, если уж не найти карет.

— Э, нет, чёрт возьми! — воскликнул Альбер. — Я приехал в Рим смотреть карнавал и увижу его, хотя бы пришлось смотреть на ходулях.

— Браво! Отличная мысль. Мы нарядимся чудовищными полишинелями или ландскими пастухами и будем иметь полный успех.

— Так вашим сиятельствам всё же угодно нанять экипаж с нынешнего дня и до воскресного утра?

— Пардьё! — сказал Альбер. — Уж не думаете ли вы, что мы станем бегать по улицам Рима пешком, точно писаришки?

— Спешу исполнить желание ваших сиятельств; только предупреждаю заранее: экипаж обойдётся вам в шесть пиастров в день.

— А поскольку я не миллионер, в отличие от господина из соседних покоев, — сказал Франц, — то предупреждаю вас, что я уже четыре раза бывал в Риме и знаю цены всем экипажам; мы дадим вам двенадцать пиастров за сегодня, завтра и послезавтра, и на этом вы недурно заработаете.

— Но, ваше сиятельство… — начал было Пастрини, всё ещё пытаясь настоять на своём.

— Ступайте, — оборвал его Франц, — не то я сам пойду торговаться с вашим affettatore, который заодно и мой; это мой старинный приятель, изрядно уже меня пообчистивший, и в надежде поживиться на мне ещё больше он возьмёт меньше того, что я предлагаю вам; тогда вы упустите барыш, и вина будет ваша.

— Не трудитесь, ваше сиятельство, — ответил синьор Пастрини с улыбкой, свойственной итальянскому дельцу, признающему своё поражение. — Я сделаю всё, что смогу, и надеюсь, вы останетесь довольны.

— Вот теперь мы понимаем друг друга.

— Когда прикажете подать экипаж?

— Через час.

— Через час он будет у ворот.

Час спустя экипаж и в самом деле стоял у ворот; то была наёмная колымага, возведённая по случаю торжества в достоинство собственного выезда, но, невзирая на её скромную наружность, молодые люди почли бы себя счастливцами, заполучив её на последние три дня карнавала.

— Ваше сиятельство, — крикнул чичероне, увидев, что Франц подходит к окну, — прикажете подать карету ближе ко дворцу?

Как ни привык Франц к итальянским оборотам речи, первым его побуждением было оглядеться вокруг, однако слова эти относились именно к нему. Франц и был «сиятельством», колымага — «каретой», а «Лондонская гостиница» — «дворцом». В этой фразе выразился весь врождённый талант этого народа к лести.

Франц и Альбер спустились, карета подъехала ко дворцу; их сиятельства вытянули ноги вдоль сидений, чичероне вскочил на запятки.

— Куда угодно ехать вашим сиятельствам? — спросил он.

— Сперва к собору Святого Петра, а потом к Колизею, — ответил Альбер. Но Альбер не знал, что осмотреть собор Святого Петра нужен целый день, а изучить его — целый месяц. Один только собор Святого Петра и занял весь этот день.

Внезапно дневной свет начал меркнуть; Франц вынул часы — было половина пятого. Они вернулись в гостиницу; у дверей Франц велел кучеру быть готовым к восьми. Он хотел показать Альберу Колизей при луне, как показал ему собор Святого Петра при свете дня. Показывая другу город, в котором уже бывал сам, испытываешь ту же гордость, что и указывая на женщину, чьим любовником некогда был.

Он собирался выехать из города через Порта-дель-Пополо, объехать вдоль наружной стены и вернуться через Порта-Сан-Джованни; так они увидели бы Колизей, не притупив прежде впечатления созерцанием Капитолия, Форума, арки Септимия Севера, храма Антонина и Фаустины и Священной дороги.

Они сели обедать. Синьор Пастрини обещал им пиршество; он подал им сносную трапезу. Под конец обеда он явился собственной персоной. Франц подумал, что тот пришёл услышать похвалы своей кухне, и уже начал было расточать их, но при первых же словах его перебили.

— Ваше сиятельство, — сказал Пастрини, — я счастлив снискать ваше одобрение, но не за тем я пришёл.

— Уж не сказать ли, что вы раздобыли экипаж? — спросил Альбер, раскуривая сигару.

— Нет; и вашим сиятельствам лучше вовсе о том не думать; в Риме дело либо можно уладить, либо нельзя; а когда вам говорят, что нельзя, — тут уж всему конец.

— В Париже куда удобнее: когда чего-нибудь нельзя, вы платите вдвое — и всё делается тотчас же.

— Так говорят все французы, — возразил синьор Пастрини не без досады, — и потому я не понимаю, зачем они вообще путешествуют.

— Однако, — сказал Альбер, выпуская облако дыма и покачиваясь на задних ножках стула, — путешествуют только безумцы или простофили вроде нас. Люди в здравом рассудке не покидают своей гостиницы на улице Эльдер, своей прогулки по бульвару Ган и кафе «Париж».

Само собой разумеется, что Альбер проживал на упомянутой улице, ежедневно появлялся на модной прогулке и нередко обедал в единственном ресторане, где можно по-настоящему пообедать, — разумеется, если вы в добрых отношениях с его слугами.

Синьор Пастрини некоторое время хранил молчание; было видно, что он размышляет над этим ответом, показавшимся ему не вполне ясным.

— Однако, — сказал Франц, в свою очередь прерывая раздумья хозяина, — вас привело сюда какое-то дело; смею ли узнать, какое именно?

— Ах да; вы приказали подать экипаж ровно к восьми часам?

— Приказал.

— Вы намерены посетить Il Colosseo.

— Вы хотите сказать — Колизей?

— Это одно и то же. Вы велели кучеру выехать из города через Порта-дель-Пополо, объехать вдоль стен и вернуться через Порта-Сан-Джованни?

— Именно так я и сказал.

— Так вот, этот путь невозможен.

— Невозможен!

— По меньшей мере весьма опасен.

— Опасен! Отчего же?

— Из-за прославленного Луиджи Вампы.

— Позвольте, кто же такой этот прославленный Луиджи Вампа? — осведомился Альбер. — Быть может, в Риме он и знаменит, но, смею вас уверить, в Париже совершенно неизвестен.

— Как! Вы его не знаете?

— Не имею такой чести.

— Вы никогда не слыхали его имени?

— Никогда.

— Ну так вот: это разбойник, рядом с которым Дечезарисы и Гаспароне — сущие младенцы.

— Ну вот, Альбер, — воскликнул Франц, — наконец-то и вам разбойник!

— Предупреждаю вас, синьор Пастрини, что не поверю ни единому слову из того, что вы собираетесь нам поведать; а сказав вам это, прошу — начинайте. «Жил-был некогда…» Ну же, продолжайте.

Синьор Пастрини повернулся к Францу, который казался ему более рассудительным из двоих; надо отдать ему справедливость — на своём веку он перевидал немало французов, но так и не сумел их постигнуть.

— Ваше сиятельство, — сказал он серьёзно, обращаясь к Францу, — если вы почитаете меня за лжеца, то мне незачем и говорить; я лишь ради вашего же блага…

— Альбер не говорит, что вы лжец, синьор Пастрини, — сказал Франц, — он говорит лишь, что не поверит тому, что вы нам расскажете; но я-то поверю всему, что вы скажете, так что продолжайте.

— Но если ваше сиятельство сомневается в моей правдивости…

— Синьор Пастрини, — ответил Франц, — вы обидчивее Кассандры, которая была пророчицей, и всё же ей никто не верил; вы же, по крайней мере, можете быть уверены в доверии половины ваших слушателей. Полно, садитесь и расскажите нам всё об этом синьоре Вампе.

— Я уже сказал вашему сиятельству, что это самый знаменитый разбойник со времён Мастрильи.

— Хорошо, но какое отношение имеет этот разбойник к моему распоряжению кучеру выехать из города через Порта-дель-Пополо и вернуться через Порта-Сан-Джованни?

— А такое, — ответил синьор Пастрини, — что через одни ворота вы выедете, но очень сомневаюсь, чтобы вы вернулись через другие.

— Отчего же? — спросил Франц.

— Оттого, что с наступлением темноты вы не будете в безопасности и в пятидесяти шагах от городских ворот.

— Честью клянётесь, что это правда? — воскликнул Альбер.

— Граф, — ответил синьор Пастрини, уязвлённый тем, что Альбер вновь и вновь подвергает сомнению его слова, — я говорю это не вам, а вашему спутнику, который знает Рим и знает также, что подобными вещами не шутят.

— Милый друг, — сказал Альбер, обращаясь к Францу, — вот превосходное приключение; мы наполним нашу карету пистолетами, мушкетонами и двустволками. Луиджи Вампа явится, чтобы захватить нас, а мы захватим его — привезём его обратно в Рим и представим его святейшеству папе, который спросит, чем ему отблагодарить нас за столь великую услугу; а мы попросим всего лишь карету и пару лошадей и будем смотреть карнавал из кареты, и, уж верно, римский народ увенчает нас на Капитолии и провозгласит, подобно Курцию и Горацию Коклесу, спасителями отечества.

Пока Альбер излагал этот план, лицо синьора Пастрини приняло выражение, которое невозможно описать.

— А позвольте узнать, — спросил Франц, — где эти пистолеты, мушкетоны и прочее смертоносное оружие, которым вы намерены наполнить карету?

— Уж во всяком случае не из моего арсенала, ибо в Террачине меня обобрали до последнего охотничьего ножа. А у вас?

— Меня постигла та же участь в Аквапенденте.

— А знаете ли, синьор Пастрини, — сказал Альбер, раскуривая вторую сигару от первой, — что этот обычай весьма удобен для разбойников и что, сдаётся мне, он заведён по их же уговору.

По-видимому, синьор Пастрини счёл эту шутку небезопасной, ибо ответил лишь на половину вопроса, да и то обратясь к Францу, как к единственному, кто способен слушать со вниманием.

— Вашему сиятельству известно, что, когда на вас нападают разбойники, обороняться не принято.

— Как! — воскликнул Альбер, в котором храбрость возмутилась при одной мысли о том, чтобы дать себя ограбить безропотно. — Не оказывать никакого сопротивления!

— Никакого, ибо это было бы бесполезно. Что вы можете поделать против дюжины разбойников, которые выскакивают из какой-нибудь ямы, развалины или водопровода и наводят на вас ружья?

— Э, пардьё! Пусть убивают меня.

Трактирщик повернулся к Францу с таким видом, будто говорил: «Ваш друг положительно помешался».

— Дорогой Альбер, — ответил Франц, — ваш ответ великолепен и достоин корнелевского «Пусть умрёт»; только когда Гораций произносил эти слова, дело шло о спасении Рима; что же до нас, то тут речь идёт лишь о прихоти, и было бы смешно рисковать жизнью ради столь вздорной причины.

Альбер налил себе стакан «Лакрима-Кристи» и отпивал понемногу, бормоча себе под нос что-то невнятное.

— Ну что ж, синьор Пастрини, — сказал Франц, — теперь, когда мой спутник успокоился, а вы убедились, сколь миролюбивы мои намерения, скажите мне, кто такой этот Луиджи Вампа. Пастух он или дворянин? Молод или стар? Высок или мал ростом? Опишите его, дабы, если случай сведёт нас с ним, подобно Жану Сбогару или Ларе, мы могли бы его узнать.

— Никто не сможет осведомить вас обо всём этом лучше меня, ибо я знал его ещё ребёнком, а однажды, когда я сам попал к нему в руки, направляясь из Ферентино в Алатри, он, к счастью для меня, вспомнил меня и отпустил на волю, да не только без выкупа, но ещё и подарил мне превосходные часы, а сверх того рассказал мне свою историю.

— Покажите-ка эти часы, — сказал Альбер.

Синьор Пастрини извлёк из жилетного кармашка великолепный брегет с именем мастера, парижской работы, и графской короной.

— Вот они, — сказал он.

— Чёрт возьми! — отозвался Альбер. — Поздравляю вас; у меня есть точно такие же, — он вынул часы из жилетного кармана, — и обошлись они мне в три тысячи франков.

— Послушаем же историю, — сказал Франц, знаком приглашая синьора Пастрини сесть.

— Ваши сиятельства позволяют? — спросил хозяин.

— Пардьё! — воскликнул Альбер. — Вы же не проповедник, чтобы говорить стоя!

Хозяин уселся, отвесив каждому из них почтительный поклон, что должно было означать его готовность рассказать всё, что им угодно узнать о Луиджи Вампе.

— Вы говорите, — сказал Франц в ту самую минуту, когда синьор Пастрини уже открывал рот, — что знали Луиджи Вампу ещё ребёнком; стало быть, он и теперь ещё молод?

— Молод? Да ему всего двадцать два года; он ещё прославит своё имя.

— Что вы на это скажете, Альбер? В двадцать два года стать таким знаменитым?

— Да, а в его возрасте Александр, Цезарь и Наполеон, которые все наделали в мире некоторого шуму, изрядно от него отставали.

— Итак, — продолжал Франц, — герою этой истории всего двадцать два года?

— Едва ли даже столько.

— Высок он или мал ростом?

— Среднего роста — примерно такого же, как его сиятельство, — ответил хозяин, указывая на Альбера.

— Благодарю за сравнение, — сказал Альбер с поклоном.

— Продолжайте, синьор Пастрини, — сказал Франц, улыбаясь обидчивости своего друга. — К какому же сословию он принадлежит?

— Он был пастушонком на ферме графа Сан-Феличе, что расположена между Палестриной и озером Габри; родился он в Пампинаре и поступил к графу в услужение пяти лет от роду; отец его тоже был пастух, владел небольшим стадом и жил тем, что продавал в Риме шерсть и молоко. Совсем ещё ребёнком маленький Вампа выказывал редкую понятливость. Однажды, семи лет, он пришёл к священнику в Палестрине и попросил научить его читать; это было не так-то просто, ведь он не мог оставить своё стадо; но добрый священник каждый день ходил служить обедню в бедную деревушку, слишком нищую, чтобы содержать своего пастыря, и потому не имевшую иного имени, кроме Борго; он сказал Луиджи, что тот может встречать его на обратном пути и тогда он будет давать ему урок, но предупредил, что урок будет короткий и что мальчику надо извлекать из него как можно больше. Мальчик радостно согласился. Каждый день Луиджи выгонял своё стадо пастись на дорогу, что ведёт из Палестрины в Борго; каждый день, в девять часов утра, священник и мальчик садились на придорожную насыпь, и маленький пастух брал урок по требнику священника. Через три месяца он научился читать. Но этого было мало — теперь надо было научиться писать. Священник заказал в Риме учителю чистописания три азбуки — большую, среднюю и малую — и показал мальчику, что острым орудием можно чертить буквы на грифельной доске и таким образом выучиться письму. В тот же вечер, когда стадо было благополучно водворено на ферму, маленький Луиджи побежал к кузнецу в Палестрине, взял большой гвоздь, раскалил его, заострил и смастерил нечто вроде грифеля. На следующее утро он набрал охапку осколков грифельной доски и принялся за дело. Через три месяца он научился писать. Священник, поражённый его смышлёностью и понятливостью, подарил ему перья, бумагу и перочинный ножик. Это потребовало новых усилий, но ничтожных по сравнению с прежними; через неделю он писал пером так же хорошо, как грифелем. Священник рассказал об этом графу Сан-Феличе; тот велел позвать к себе маленького пастуха, заставил его читать и писать в своём присутствии, приказал слуге допускать его к столу с прочей челядью и назначил ему две пиастры в месяц. На эти деньги Луиджи покупал книги и карандаши. Свой дар подражания он прилагал ко всему и, подобно юному Джотто, рисовал на грифельной доске овец, дома и деревья. Потом он принялся резать ножом из дерева всевозможные фигурки; так же начинал и знаменитый ваятель Пинелли.

— На соседней ферме близ Палестрины стерегла овец девочка лет шести-семи, то есть немного младше Вампы; она была сирота, родилась в Вальмонтоне, и звали её Тереза. Дети встретились, сели рядом, дали своим стадам смешаться, играли, смеялись, болтали, а вечером отделяли стадо графа Сан-Феличе от стад барона Черветри и расходились по своим фермам, обещая встретиться на следующее утро. Наутро они держали слово, и так они росли вместе. Вампе исполнилось двенадцать лет, Терезе — одиннадцать. И уже тогда сказывались их врождённые наклонности. Помимо любви к изящным искусствам, в которых Луиджи преуспел настолько, насколько это было возможно в его уединении, ему свойственны были переменчивые приступы то грусти, то восторга, он бывал вспыльчив, капризен и вечно насмешлив. Никто из мальчишек Пампинары, Палестрины или Вальмонтоне не сумел приобрести над ним ни малейшего влияния, ни даже стать его товарищем. Нрав его, всегда склонный требовать уступок, а не делать их, держал его в стороне от всякой дружбы. Одна лишь Тереза взглядом, словом, движением руки правила этим пылким характером, который склонялся под рукою женщины, но под рукою мужчины мог бы сломиться, а согнуться — никогда. Тереза была жива и весела, но кокетлива до крайности. Две пиастры, которые Луиджи получал каждый месяц от управляющего графа Сан-Феличе, и всё, что он выручал в Риме за свои резные деревянные вещицы, уходили на серьги, ожерелья и золотые булавки для волос. Так что благодаря щедрости своего друга Тереза была самой красивой и самой нарядной крестьянкой в окрестностях Рима.

— Дети росли вместе, проводя всё своё время друг с другом и отдаваясь необузданным мечтам, порождённым их несхожими натурами. Так во всех своих грёзах, желаниях и разговорах Вампа видел себя капитаном корабля, полководцем или правителем провинции. Тереза видела себя богатой, роскошно одетой, окружённой толпою ливрейных слуг. А затем, проведя таким образом день в возведении воздушных замков, они разделяли свои стада и спускались с высот своих мечтаний к действительности своего скромного положения.

— Однажды юный пастух сказал графскому управляющему, что видел, как из Сабинских гор вышел волк и рыскал вокруг его стада. Управляющий дал ему ружьё; этого-то Вампа и жаждал. Ружьё было с превосходным стволом брешианской работы и било пулею с меткостью английского карабина; но как-то раз граф сломал приклад и отбросил ружьё за ненадобностью. Впрочем, для такого резчика, как Вампа, это была сущая безделица; он осмотрел сломанный приклад, рассчитал, что нужно изменить, чтобы ружьё пришлось ему по плечу, и вырезал новый приклад, столь искусно отделанный, что за него дали бы пятнадцать, а то и двадцать пиастров, вздумай он его продать. Но ничего подобного и в мыслях у него не было.

— Ружьё уже давно было заветной мечтой юноши. Во всякой стране, где на смену свободе пришла независимость, первое желание мужественного сердца — обладать оружием, которое разом даёт способность и защищаться, и нападать, а делая своего владельца грозным, нередко внушает страх. С этой минуты Вампа посвящал весь свой досуг тому, чтобы в совершенстве овладеть своим драгоценным оружием; он покупал порох и пули, и всё служило ему мишенью — ствол какой-нибудь старой, поросшей мхом оливы на Сабинских горах; лисица, выходившая из своей норы на разбойничий промысел; орёл, паривший над их головами; и вскоре он сделался таким искусным стрелком, что Тереза преодолела ужас, который поначалу внушал ей грохот выстрелов, и забавлялась, глядя, как он посылает пулю куда пожелает с такою же точностью, как если бы клал её рукою.

— Как-то вечером из соснового бора, близ которого они обычно располагались, вышел волк, но не успел он пройти и десяти шагов, как был убит наповал. Гордый этим подвигом, Вампа взвалил мёртвого зверя на плечи и отнёс на ферму. Эти подвиги стяжали Луиджи изрядную славу. Человек выдающихся способностей всюду находит поклонников, куда бы ни пришёл. О нём говорили как о самом ловком, самом сильном и самом отважном контадино на десять лье в округе; и хотя Тереза единодушно признавалась первой красавицей Сабинских гор, никто никогда не заговаривал с нею о любви, ибо известно было, что её любит Вампа. А между тем молодые люди никогда не признавались друг другу в своей привязанности; они выросли вместе, как два дерева, чьи корни переплелись, чьи ветви сплелись, а слитое воедино благоухание возносится к небесам. Только желание видеть друг друга стало для них необходимостью, и они предпочли бы смерть разлуке хотя бы на один день.

— Терезе было шестнадцать, Вампе — семнадцать. Около этого времени стали много говорить о шайке разбойников, обосновавшейся в горах Лепини. Разбойники так никогда по-настоящему и не переводились в окрестностях Рима. Порою недостаёт главаря, но стоит явиться главарю, как ему редко приходится долго ждать шайки приверженцев.

— Прославленный Кукуметто, преследуемый в Абруццах, изгнанный из Неаполитанского королевства, где он вёл настоящую войну, переправился через Гарильяно, подобно Манфреду, и укрылся на берегах Амазино, между Соннино и Юперно. Он старался собрать шайку приверженцев и шёл по стопам Дечезариса и Гаспароне, которых надеялся превзойти. Многие юноши из Палестрины, Фраскати и Пампинары исчезли. Их исчезновение поначалу вызвало большую тревогу; но вскоре стало известно, что они присоединились к Кукуметто. Через некоторое время Кукуметто сделался предметом всеобщего внимания; о нём рассказывали самые невероятные случаи свирепой дерзости и жестокости.

— Однажды он похитил молодую девушку, дочь землемера из Фрозиноне. Законы разбойников непреложны: девушка принадлежит сначала тому, кто её похитил, затем остальные бросают о ней жребий, и её отдают на поругание до тех пор, пока смерть не избавит её от страданий. Если родители достаточно богаты, чтобы уплатить выкуп, к ним посылают гонца для переговоров; пленница служит порукой за неприкосновенность гонца; если же в выкупе отказано, пленница безвозвратно погибла. Возлюбленный молодой девушки был в шайке Кукуметто; звали его Карлини. Узнав своего возлюбленного, бедная девушка протянула к нему руки и сочла себя спасённой; но у Карлини сжалось сердце, ибо он слишком хорошо знал, какая участь её ожидает. Однако, будучи в милости у Кукуметто, три года верно служа ему и спасши ему жизнь, застрелив драгуна, готового зарубить его, он надеялся, что главарь сжалится над ним. Он отвёл Кукуметто в сторону, меж тем как девушка, сидя у подножия громадной сосны, что стояла посреди леса, сделала из своего живописного головного убора покрывало, чтобы скрыть лицо от похотливых взглядов разбойников. Там он открыл главарю всё — свою любовь к пленнице, их клятвы в верности и то, как каждую ночь, с тех пор как он оказался поблизости, они встречались в развалинах невдалеке.

— Случилось так, что в эту самую ночь Кукуметто послал Карлини в деревню, и потому тот не смог явиться на место свидания. Кукуметто же оказался там, по его словам, случайно и увёл девушку. Карлини молил главаря сделать для Риты исключение, ведь отец её богат и может уплатить большой выкуп. Кукуметто как будто уступил мольбам друга и велел ему найти пастуха, чтобы послать его к отцу Риты во Фрозиноне.

— Карлини радостно кинулся к Рите, объявил ей, что она спасена, и велел написать отцу, извещая его о случившемся и о том, что выкуп назначен в триста пиастров. Даётся всего двенадцать часов отсрочки, то есть до девяти часов следующего утра. Едва письмо было написано, Карлини схватил его и поспешил на равнину искать гонца. Он нашёл юного пастуха, стерёгшего своё стадо. Обычные гонцы разбойников — это пастухи, живущие между городом и горами, между жизнью цивилизованной и дикой. Мальчик взялся исполнить поручение, обещая быть во Фрозиноне менее чем через час. Карлини вернулся, спеша увидеть свою возлюбленную и сообщить ей радостную весть. Он нашёл шайку на поляне, где разбойники ужинали припасами, вытребованными в виде дани у крестьян; но взор его напрасно искал среди них Риту и Кукуметто.

— Он спросил, где они, и в ответ раздался взрыв хохота. Холодный пот выступил у него из всех пор, волосы встали дыбом. Он повторил свой вопрос. Один из разбойников поднялся и протянул ему стакан, наполненный орвьето, со словами: «За здоровье храброго Кукуметто и прекрасной Риты». В это мгновение Карлини услышал женский крик; он угадал истину, схватил стакан, разбил его о лицо того, кто ему его подал, и бросился туда, откуда донёсся крик. Пробежав сотню шагов, он обогнул кусты; он нашёл Риту без чувств в объятиях Кукуметто. При виде Карлини Кукуметто поднялся, держа в каждой руке по пистолету. Разбойники с минуту глядели друг на друга — один с усмешкой сладострастия на губах, другой с бледностью смерти на челе. Казалось, вот-вот разразится жестокая схватка между ними; но мало-помалу черты Карлини смягчились, рука его, стиснувшая один из заткнутых за пояс пистолетов, опустилась. Рита лежала между ними. Луна освещала эту сцену.

— Ну что, — сказал Кукуметто, — исполнил ты моё поручение?

— Да, капитан, — ответил Карлини. — Завтра в девять часов отец Риты будет здесь с деньгами.

— Отлично; а покамест проведём весёлую ночку; эта девушка прелестна и делает честь твоему вкусу. А так как я не себялюбец, мы вернёмся к товарищам и бросим о ней жребий.

— Стало быть, ты решил отдать её на общий закон? — сказал Карлини.

— С какой стати делать для неё исключение?

— Я думал, что мои мольбы...

— Какое у тебя больше, чем у прочих, право просить об исключении?

— Твоя правда.

— Но не беда, — со смехом продолжал Кукуметто, — рано или поздно придёт и твой черёд. — Зубы Карлини судорожно сжались.

— Ну так что же, — сказал Кукуметто, направляясь к остальным разбойникам, — идёшь ты?

— Иду за тобой.

— Кукуметто удалился, не спуская глаз с Карлини, ибо, без сомнения, опасался, как бы тот не ударил его врасплох; но ничто не выдавало враждебных замыслов Карлини. Он стоял, скрестив руки, подле Риты, всё ещё лежавшей без чувств. Кукуметто на миг вообразил, что юноша хочет схватить её в объятия и бежать; но теперь ему это было безразлично, коль скоро Рита ему уже принадлежала; что же до денег, то триста пиастров, разделённые между шайкой, были столь ничтожной суммой, что он мало о них заботился. Он продолжал идти по тропе к поляне; но, к его великому удивлению, Карлини явился почти одновременно с ним.

— Жребий! Жребий! — закричали все разбойники, увидев главаря.

Требование их было справедливо, и главарь наклонил голову в знак согласия. Глаза у всех горели свирепым огнём, когда они предъявляли своё требование, а багровые отблески костра придавали им сходство с демонами. Имена всех, включая Карлини, бросили в шляпу, и самый молодой из шайки вытянул билет; на билете стояло имя Дьяволаччо. Это был тот самый, кто предложил Карлини выпить за здоровье главаря и кому Карлини ответил, разбив стакан о его лицо. Широкая рана, тянувшаяся от виска до рта, обильно кровоточила. Дьяволаччо, увидев, что судьба ему благоволит, разразился громким хохотом.

— Капитан, — сказал он, — давеча Карлини не пожелал выпить за твоё здоровье, когда я ему предложил; предложи ему выпить за моё, и посмотрим, будет ли он к тебе покладистее, чем ко мне.

Все ждали, что Карлини вспыхнет; но, к великому их удивлению, он взял в одну руку стакан, в другую — флягу и, наполнив его, произнёс:

— За твоё здоровье, Дьяволаччо, — сказал он спокойно и осушил стакан, причём рука его нисколько не дрогнула. Затем, усевшись у костра, он промолвил: — Ужин мой; моя вылазка нагнала на меня аппетит.

— Молодец, Карлини! — закричали разбойники. — Вот это по-товарищески! — и все обступили костёр, а Дьяволаччо тем временем скрылся.

Карлини ел и пил, словно ничего не случилось. Бандиты с изумлением взирали на это странное поведение, пока не услышали шаги. Они обернулись и увидели Дьяволаччо, несущего на руках молодую девушку. Голова её была запрокинута, а длинные волосы мели землю. Когда они вступили в круг, бандиты при свете костра разглядели неземную бледность девушки и Дьяволаччо. Это видение было столь странным и столь торжественным, что все поднялись, за исключением Карлини, который остался сидеть и спокойно ел и пил. Дьяволаччо приблизился среди глубочайшего молчания и положил Риту к ногам капитана. И тогда все поняли причину неземной бледности девушки и бандита. Нож по самую рукоять был вонзён в левую грудь Риты. Все взглянули на Карлини; ножны у него на поясе были пусты.

— А, а, — сказал главарь, — теперь я понимаю, отчего Карлини задержался.

Все дикие натуры ценят отчаянный поступок. Быть может, никто другой из бандитов не сделал бы того же; но все они поняли, что совершил Карлини.

— Ну что ж, — воскликнул Карлини, поднимаясь в свой черёд и подходя к телу, держа руку на рукояти одного из своих пистолетов, — оспаривает ли кто-нибудь у меня обладание этой женщиной?

— Нет, — ответил главарь, — она твоя.

Карлини поднял её на руки и вынес из круга, освещённого костром. Кукуметто расставил на ночь часовых, а бандиты, завернувшись в плащи, улеглись у огня. В полночь часовой поднял тревогу, и в мгновение ока все были на ногах. Это оказался отец Риты, который лично принёс выкуп за дочь.

— Вот, — сказал он Кукуметто, — вот триста пиастров; верни мне моё дитя.

Но главарь, не взяв денег, сделал ему знак следовать за собою. Старик повиновался. Оба углубились под деревья, сквозь ветви которых струился лунный свет. Наконец Кукуметто остановился и указал на две фигуры, сидевшие у подножия дерева.

— Там, — сказал он, — спроси своё дитя у Карлини; он скажет тебе, что с нею сталось, — и вернулся к товарищам.

Старик остался стоять неподвижно; он чувствовал, что над его головою нависла некая великая и непредвиденная беда. Наконец он двинулся к тем двоим, смысла чего постичь не мог. Когда он приблизился, Карлини поднял голову, и очертания двух фигур сделались видимы глазам старика. Женщина лежала на земле, головою на коленях мужчины, сидевшего подле неё; когда тот поднял голову, лицо женщины стало видно. Старик узнал своё дитя, а Карлини узнал старика.

— Я ждал тебя, — сказал бандит отцу Риты.

— Негодяй! — ответил старик. — Что ты наделал? — и с ужасом воззрился на Риту, бледную и окровавленную, с ножом, погружённым в грудь. Луч лунного света пробился сквозь деревья и озарил лицо мёртвой.

— Кукуметто обесчестил твою дочь, — сказал бандит, — я любил её, потому и убил; ибо она стала бы игрушкою всей шайки. — Старик молчал и побледнел как смерть. — Теперь, — продолжал Карлини, — если я поступил дурно, отомсти за неё, — и, выдернув нож из раны на груди Риты, он протянул его старику одною рукой, а другою разорвал на себе куртку.

— Ты поступил хорошо! — ответил старик хриплым голосом. — Обними меня, сын мой.

Карлини, рыдая, как дитя, бросился в объятия отца своей возлюбленной. То были первые слёзы, какие когда-либо пролил этот человек крови.

— Теперь, — сказал старик, — помоги мне похоронить моё дитя. — Карлини принёс две мотыги; и отец с возлюбленным принялись рыть могилу у подножия огромного дуба, под которым предстояло упокоиться девушке. Когда могила была вырыта, отец первым поцеловал её, затем возлюбленный; после чего, взявшись один за голову, другой за ноги, они опустили её в могилу. Затем они преклонили колена по обе стороны могилы и прочли заупокойные молитвы. Окончив же, они засыпали тело землёю, покуда могила не наполнилась. Тогда, протянув руку, старик сказал: — Благодарю тебя, сын мой; а теперь оставь меня одного.

— Но всё же... — ответил Карлини.

— Оставь меня, я приказываю.

Карлини повиновался, присоединился к товарищам, завернулся в плащ и вскоре, казалось, спал так же крепко, как и прочие. Ещё накануне вечером было решено переменить стоянку. За час до рассвета Кукуметто поднял своих людей и дал приказ выступать. Но Карлини не хотел покидать лес, не узнав, что сталось с отцом Риты. Он направился к тому месту, где его оставил. И нашёл старика висящим на одной из ветвей дуба, осенявшего могилу его дочери. Тогда он поклялся жестоко отомстить над мёртвым телом одного и над могилою другой. Но исполнить эту клятву ему не довелось, ибо два дня спустя, в стычке с римскими карабинерами, Карлини был убит. Однако все дивились тому, что, стоя лицом к неприятелю, он получил пулю между лопаток. Изумление это прекратилось, когда один из разбойников заметил товарищам, что Кукуметто находился в десяти шагах позади Карлини, когда тот пал. Утром, при выходе из Фрозиноновского леса, он в темноте последовал за Карлини, услышал эту клятву мести и, как человек благоразумный, её предупредил.

Рассказывали ещё десяток историй об этом главаре разбойников, одна причудливее другой. Так что от Фонди до Перуджи всякий трепещет при имени Кукуметто.

Эти повествования нередко служили предметом бесед между Луиджи и Терезой. Девушка сильно трепетала, слушая эти истории; но Вампа успокаивал её улыбкой, похлопывая по прикладу своего доброго охотничьего ружья, которое так метко посылало пулю; а если и это не возвращало ей мужества, он указывал на ворону, сидевшую на какой-нибудь сухой ветке, прицеливался, спускал курок, и птица падала мёртвой к подножию дерева. Время шло, и молодые люди условились обвенчаться, когда Вампе исполнится двадцать, а Терезе девятнадцать лет. Оба они были сироты, и им оставалось лишь испросить дозволения у своих хозяев, о чём уже было прошено и что было получено. Однажды, когда они толковали о своих планах на будущее, они услышали два или три ружейных выстрела, а затем внезапно из леса, близ которого молодые люди обыкновенно пасли свои стада, выбежал человек и поспешил к ним. Приблизившись настолько, чтобы быть услышанным, он воскликнул:

— За мной гонятся; можете вы меня укрыть?

Они прекрасно понимали, что этот беглец непременно должен быть бандитом; но между римским разбойником и римским крестьянином существует врождённое сочувствие, и последний всегда готов помочь первому. Вампа, не говоря ни слова, поспешил к камню, закрывавшему вход в их грот, отодвинул его, сделал беглецу знак укрыться там, в тайнике, никому не ведомом, задвинул за ним камень, а затем вернулся и снова сел подле Терезы. Тотчас же вслед за тем на опушке леса появились четверо конных карабинеров; трое, казалось, разыскивали беглеца, а четвёртый тащил за шею пленного разбойника. Трое карабинеров внимательно оглядели всё вокруг, заметили молодых крестьян и, подскакав, принялись их расспрашивать. Те никого не видели.

— Это весьма досадно, — сказал бригадир, — ибо человек, которого мы ищем, — сам главарь.

— Кукуметто? — воскликнули разом Луиджи и Тереза.

— Да, — ответил бригадир, — а так как за его голову назначена тысяча римских скудо, то вам досталось бы пятьсот, если бы вы помогли нам его схватить. — Молодые люди обменялись взглядами. Бригадир на мгновение возымел надежду. Пятьсот римских скудо — это три тысячи лир, а три тысячи лир — целое состояние для двух бедных сирот, собирающихся пожениться.

— Да, это весьма досадно, — сказал Вампа, — но мы его не видели.

Тогда карабинеры принялись рыскать по округе в разные стороны, но тщетно; спустя некоторое время они скрылись. Тут Вампа отодвинул камень, и Кукуметто вышел. Сквозь трещины в граните он видел, как молодые крестьяне разговаривали с карабинерами, и угадал предмет их беседы. Он прочёл на лицах Луиджи и Терезы твёрдое их решение не выдавать его и достал из кармана кошелёк, полный золота, который им предложил. Но Вампа гордо вскинул голову; что же до Терезы, то глаза её загорелись при мысли обо всех прекрасных нарядах и весёлых украшениях, какие она могла бы купить на этот кошелёк золота.

Кукуметто был хитрым дьяволом и принял облик разбойника вместо змея, и этот взгляд Терезы показал ему, что она — достойная дочь Евы, и он вернулся в лес, несколько раз останавливаясь по пути под предлогом поклонов своим покровителям.

Прошло несколько дней, и они ни видели, ни слышали ничего о Кукуметто. Приближалось время карнавала. Граф Сан-Феличе объявил о великолепном маскированном бале, на который были приглашены все именитые люди Рима. Терезе очень хотелось увидеть этот бал. Луиджи испросил у своего покровителя-управляющего дозволения им обоим присутствовать на нём в числе прислуги дома. Это было дозволено. Бал давался графом ради особого удовольствия его дочери Кармелы, которую он обожал. Кармела была в точности того же возраста и сложения, что и Тереза, а Тереза была так же хороша собою, как Кармела. В вечер бала Тереза нарядилась в лучшее своё платье, вплела в волосы самые блестящие украшения и самые весёлые стеклянные бусы — она была в костюме женщин Фраскати. Луиджи надел весьма живописный наряд римского крестьянина в праздничный день. Оба они смешались, как им было позволено, с прислугой и крестьянами.

Празднество было великолепно; не только вилла блистала огнями, но и тысячи цветных фонариков были подвешены к деревьям в саду; и очень скоро дворец переполнился, гости хлынули на террасы, а с террас — на садовые дорожки. На каждом перекрестье аллей помещался оркестр и столы, уставленные яствами; гости останавливались, составляли кадрили и танцевали в любой части сада, где им заблагорассудится. Кармела была наряжена как женщина из Соннино. Чепец её был расшит жемчугом, шпильки в волосах — из золота и бриллиантов, пояс — из турецкого шёлка с крупными вышитыми цветами, лиф и юбка — из кашемира, передник — из индийского муслина, а пуговицы на корсаже — из драгоценных каменьев. Две её подруги нарядились: одна женщиной из Неттуно, другая — женщиной из Ла-Риччи. Четверо молодых людей из богатейших и знатнейших семейств Рима сопровождали их с той итальянской непринуждённостью, которой нет равной ни в одной другой стране мира. Они были наряжены крестьянами из Альбано, Веллетри, Чивита-Кастеллана и Соры. Едва ли нужно добавлять, что эти крестьянские костюмы, как и наряды молодых женщин, сверкали золотом и драгоценностями.

Кармела пожелала составить кадриль, но недоставало одной дамы. Кармела оглянулась вокруг, но ни на одной из гостий не было костюма, схожего с её собственным или с костюмами её подруг. Граф Сан-Феличе указал на Терезу, которая, повиснув на руке Луиджи, стояла в толпе крестьян.

— Позволите ли, батюшка? — спросила Кармела.

— Разумеется, — ответил граф, — разве мы не в карнавальную пору?

Кармела обратилась к молодому человеку, беседовавшему с нею, и, сказав ему несколько слов, указала пальцем на Терезу. Молодой человек взглянул, покорно поклонился, а затем подошёл к Терезе и пригласил её танцевать в кадрили, которою распоряжалась дочь графа. Тереза почувствовала, как румянец заливает ей лицо; она взглянула на Луиджи, который не мог отказать в согласии. Луиджи медленно выпустил руку Терезы, которую держал под своею, и Тереза, сопровождаемая своим изящным кавалером, в сильном волнении заняла назначенное ей место в аристократической кадрили. Разумеется, в глазах художника точный и строгий костюм Терезы имел совсем иной характер, нежели наряд Кармелы и её подруг; но Тереза была легкомысленна и кокетлива, и потому вышивки и муслины, кашемировые пояса — всё это её ослепляло, а отблеск сапфиров и бриллиантов едва не вскружил её ветреную головку.

— Луиджи почувствовал, как в душе его поднимается доселе незнакомое чувство. Это была острая боль, которая грызла его сердце, а потом дрожью пробегала по всему телу. Он следил взглядом за каждым движением Терезы и её кавалера; когда руки их соприкасались, ему казалось, что он лишится чувств; каждая жилка билась в нём с яростной силой, а в ушах словно звенел колокол. Когда они говорили — а Тереза, робея и опустив глаза, слушала речи своего кавалера, — Луиджи читал в пылких взорах красивого молодого человека, что слова его были словами восхищения, и тогда ему чудилось, будто весь мир кружится вокруг него, а все голоса ада нашёптывают ему на ухо помыслы об убийстве и злодействе. Тогда, страшась, что порыв возьмёт над ним верх, он одной рукой хватался за ветку дерева, к которому прислонился, а другой судорожно сжимал кинжал с резной рукоятью, торчавший у него за поясом, и время от времени, сам того не замечая, наполовину вытаскивал его из ножен.

— Луиджи ревновал!

— Он чувствовал, что Тереза, увлечённая своим честолюбием и кокетством, может от него ускользнуть.

— Юная крестьянка, поначалу робкая и испуганная, вскоре овладела собой. Мы уже сказали, что Тереза была хороша собой, но это ещё не всё; Тереза была наделена всей той дикой грацией, которая куда сильнее наших жеманных и заученных изяществ. Ей достались едва ли не все почести кадрили, и если она завидовала дочери графа Сан-Феличе, то мы не возьмёмся утверждать, что и Кармела не завидовала ей. И осыпая её пылкими комплиментами, её красивый кавалер отвёл её обратно на то место, откуда он её взял и где ждал её Луиджи. Раза два или три за время танца девушка бросала взгляд на Луиджи и всякий раз видела, что он бледен и черты его искажены, а однажды даже клинок его ножа, наполовину вынутый из ножен, ослепил ей глаза своим зловещим блеском. И потому она едва ли не с трепетом вновь оперлась на руку своего возлюбленного. Кадриль удалась на славу, и очевидно было, что все жаждут её повторения; одна лишь Кармела противилась этому, но граф Сан-Феличе так настойчиво упрашивал дочь, что она уступила.

— Тогда один из кавалеров поспешил пригласить Терезу, без которой кадриль составить было невозможно, но девушка исчезла.

— Дело было в том, что у Луиджи недостало сил вынести ещё одно такое испытание, и, наполовину убеждением, наполовину силой, он увёл Терезу в другую часть сада. Тереза покорилась против собственной воли, но, взглянув на взволнованное лицо молодого человека, поняла по его молчанию и дрожащему голосу, что в душе его творится нечто странное. Да и сама она не была свободна от внутреннего волнения и, ничем не провинившись, всё же вполне сознавала, что Луиджи вправе её упрекать. За что именно — она не знала, но тем не менее чувствовала, что упрёки эти заслуженны.

— Однако, к великому изумлению Терезы, Луиджи хранил молчание, и до конца вечера ни слова не сорвалось с его уст. Когда ночная прохлада прогнала гостей из садов и ворота виллы закрылись за ними ради празднества в доме, он увёл Терезу прочь, а когда оставлял её у дверей её жилища, сказал:

— «Тереза, о чём ты думала, танцуя напротив юной графини Сан-Феличе?»

— «Я думала, — ответила девушка со всей свойственной ей прямотой, — что отдала бы полжизни за наряд, подобный тому, что был на ней».

— «А что говорил тебе твой кавалер?»

— «Он сказал, что стоит мне лишь захотеть — и наряд будет моим, надо только слово молвить».

— «Он был прав, — сказал Луиджи. — Ты и вправду желаешь его так сильно, как говоришь?»

— «Да».

— «Что ж, тогда он у тебя будет!»

— Девушка, немало удивлённая, подняла голову, чтобы взглянуть на него, но лицо его было столь мрачно и грозно, что слова застыли у неё на губах. Сказав это, Луиджи покинул её. Тереза провожала его взглядом в темноту, пока могла, а когда он совсем скрылся из виду, со вздохом вошла в дом.

— В ту ночь произошло памятное событие, вызванное, без сомнения, неосторожностью кого-то из слуг, забывшего погасить огни. Вилла Сан-Феличе загорелась в комнатах, примыкавших к самим покоям прелестной Кармелы. Пробуждённая среди ночи светом пламени, она вскочила с постели, накинула пеньюар и попыталась бежать через дверь, но коридор, по которому она надеялась спастись, уже был во власти огня. Тогда она вернулась к себе, зовя на помощь во весь голос, как вдруг её окно, находившееся в двадцати футах от земли, распахнулось, юный крестьянин прыгнул в комнату, подхватил её на руки и с нечеловеческой ловкостью и силой перенёс на траву лужайки, где она лишилась чувств. Когда она пришла в себя, отец был подле неё. Все слуги окружили её, предлагая помощь. Целое крыло виллы выгорело дотла; но что с того, коли Кармела была спасена и невредима?

— Её спасителя искали повсюду, но он так и не появился; о нём расспрашивали, но никто его не видел. Кармела была весьма огорчена, что не узнала его.

— Так как граф был несметно богат, то, если не считать опасности, которой подверглась Кармела, — а чудесный способ её спасения представлялся ему скорее милостью Провидения, нежели истинным несчастьем, — урон, причинённый пожаром, был для него сущим пустяком.

— На следующий день, в обычный час, оба молодых крестьянина были на опушке леса. Луиджи пришёл первым. Он подошёл к Терезе в самом весёлом расположении духа и, казалось, совершенно позабыл о событиях минувшего вечера. Девушка была очень задумчива, но, видя Луиджи столь весёлым, и сама приняла улыбчивый вид, что было для неё естественно, когда она не была ни взволнована, ни разгневана.

— Луиджи взял её под руку и повёл к входу в грот. Там он остановился. Девушка, чувствуя, что происходит нечто необычайное, пристально на него посмотрела.

— «Тереза, — сказал Луиджи, — вчера вечером ты говорила мне, что отдала бы всё на свете за наряд, подобный тому, что был на дочери графа».

— «Да, — ответила Тереза с удивлением, — но безумием было высказывать такое желание».

— «А я ответил: „Прекрасно, наряд будет у тебя“».

— «Да, — ответила девушка, чьё изумление возрастало с каждым словом Луиджи, — но, разумеется, ты ответил так лишь для того, чтобы меня порадовать».

— «Я обещал не больше того, что тебе даю, Тереза, — гордо сказал Луиджи. — Ступай в грот и оденься».

— С этими словами он отодвинул камень и показал Терезе грот, освещённый двумя восковыми свечами, что горели по обе стороны великолепного зеркала; на грубом столике, сделанном самим Луиджи, было разложено жемчужное ожерелье и бриллиантовые булавки, а на стуле сбоку лежала остальная часть наряда.

— Тереза вскрикнула от радости и, не спрашивая, откуда взялось это убранство, и даже не поблагодарив Луиджи, бросилась в грот, превращённый в уборную.

— Луиджи задвинул за нею камень, ибо на гребне небольшого соседнего холма, заслонявшего вид на Палестрину, он заметил всадника, который на мгновение остановился, словно не зная дороги, и вырисовывался на фоне синего неба тем безупречным очерком, что свойствен далёким предметам в южных краях. Завидев Луиджи, всадник пустил коня в галоп и направился к нему.

— Луиджи не ошибся. Путник, ехавший из Палестрины в Тиволи, сбился с пути; молодой человек указал ему дорогу; но так как в четверти мили дорога вновь разветвлялась натрое, и, добравшись до этой развилки, путник мог опять заблудиться, он попросил Луиджи стать его проводником.

— Луиджи бросил плащ на землю, вскинул карабин на плечо и, освободившись от тяжёлого одеяния, пошёл впереди путника той быстрой поступью горца, за которой едва поспевает лошадь. Через десять минут Луиджи и путник достигли перекрёстка. Придя туда, он с видом величавым, как у императора, простёр руку к той из дорог, которой следовало держаться путнику.

— «Вот ваша дорога, ваша светлость, теперь вы уже не собьётесь».

— «А вот тебе награда», — сказал путник, протягивая юному пастуху несколько мелких монет.

— «Благодарю, — сказал Луиджи, отдёргивая руку, — я оказываю услугу, а не продаю её».

— «Что ж, — ответил путник, который, казалось, был привычен к этому различию между угодливостью горожанина и гордостью горца, — если ты отказываешься от платы, то, быть может, примешь подарок».

— «А, вот это иное дело».

— «Тогда, — сказал путник, — возьми эти два венецианских цехина и подари их своей невесте, чтобы она купила себе серьги».

— «А вы тогда возьмите этот кинжал, — сказал юный пастух, — вы не найдёте лучшей резьбы между Альбано и Чивита-Кастеллана».

— «Принимаю, — ответил путник, — но тогда обязанным окажусь я, ибо этот кинжал стоит больше двух цехинов».

— «Для торговца, может быть; но для меня, кто сам его вырезал, он едва ли стоит и пиастра».

— «Как тебя зовут?» — спросил путник.

— «Луиджи Вампа», — ответил пастух с тем же видом, с каким ответил бы: «Александр, царь Македонский». — «А вас?»

— «Меня, — сказал путник, — зовут Синдбад-Мореход».

Франц д'Эпине вздрогнул от удивления.

— Синдбад-Мореход? — переспросил он.

— Да, — ответил рассказчик, — именно это имя назвал путник Вампе как своё собственное.

— Ну а что вы имеете против этого имени? — спросил Альбер. — Имя весьма красивое, и приключения господина, носившего его, немало забавляли меня в юности, признаться должен.

Франц не сказал больше ни слова. Имя Синдбада-Морехода, как легко предположить, пробудило в нём целый мир воспоминаний, как накануне вечером имя графа Монте-Кристо.

— Продолжайте! — сказал он хозяину.

— Вампа надменно опустил два цехина в карман и медленно пошёл обратно той дорогой, которой пришёл. Когда он оказался в двух-трёх сотнях шагов от грота, ему почудился крик. Он прислушался, стараясь понять, откуда исходит этот звук. Мгновение спустя ему почудилось, что он отчётливо услышал своё имя.

— Крик доносился из грота. Он взвился, как серна, взводя на ходу курок карабина, и во мгновение ока достиг вершины холма, что стоял напротив того, на котором он приметил путника. Три крика о помощи ещё отчётливее донеслись до его слуха. Он окинул взглядом окрестность и увидел человека, уносившего Терезу, как кентавр Несс уносил Деяниру.

— Этот человек, спешивший к лесу, уже прошёл три четверти пути от грота до чащи. Вампа измерил взглядом расстояние; человек опередил его по меньшей мере на две сотни шагов, и не было никакой надежды его настичь. Юный пастух остановился, точно ноги его вросли в землю; затем он прижал приклад карабина к плечу, прицелился в похитителя, с секунду вёл его на мушке, а потом выстрелил.

— Похититель внезапно остановился, колени под ним подогнулись, и он упал с Терезой на руках. Девушка тотчас поднялась, но человек остался лежать на земле, бьясь в предсмертных судорогах. Тогда Вампа бросился к Терезе, ибо в десяти шагах от умирающего ноги ей отказали, и она рухнула на колени, так что молодой человек испугался, не задела ли пуля, свалившая его врага, и его невесту.

— К счастью, она была невредима, и одолел Терезу лишь испуг. Убедившись, что она цела и не ранена, Луиджи повернулся к раненому. Тот только что испустил дух, со стиснутыми кулаками, с искажённым в предсмертной судороге ртом и вставшими дыбом от смертного пота волосами. Глаза его остались открытыми и грозными. Вампа приблизился к трупу и узнал Кукуметто.

— С того дня, как двое молодых крестьян спасли разбойника, он воспылал страстью к Терезе и поклялся, что она будет принадлежать ему. С той поры он следил за ними и, улучив мгновение, когда возлюбленный оставил её одну, похитил её и уже полагал, что она наконец в его власти, как вдруг пуля, посланная безошибочной рукой юного пастуха, пронзила ему сердце. Вампа с минуту глядел на него, не выдавая ни малейшего волнения; тогда как Тереза, напротив, дрожа всем телом, не смела приблизиться к убитому злодею иначе как исподволь и лишь искоса, из-за плеча возлюбленного, бросала нерешительный взгляд на мёртвое тело. Внезапно Вампа обернулся к своей возлюбленной:

— «А, — сказал он, — хорошо, хорошо! Ты одета; теперь мой черёд одеться».

— Тереза была облачена с головы до ног в наряд дочери графа Сан-Феличе. Вампа взял тело Кукуметто на руки и отнёс его в грот, а Тереза, в свою очередь, осталась снаружи. Если бы мимо проезжал второй путник, он увидел бы диковинное зрелище — пастушку, стерегущую стадо, одетую в кашемировое платье, с серьгами и жемчужным ожерельем, с бриллиантовыми булавками и пуговицами из сапфиров, изумрудов и рубинов. Он, без сомнения, решил бы, что вернулся во времена Флориана, и, добравшись до Парижа, объявил бы, что повстречал альпийскую пастушку, восседавшую у подножия Сабинского холма.

— Через четверть часа Вампа вышел из грота; его наряд был не менее изыскан, чем платье Терезы. На нём был камзол из гранатового бархата с пуговицами резного золота; шёлковый жилет, сплошь покрытый вышивкой; повязанный вокруг шеи римский шарф; патронташ, расшитый золотом, красным и зелёным шёлком; штаны из небесно-голубого бархата, застёгнутые выше колена бриллиантовыми пряжками; подвязки из оленьей кожи, изукрашенные тысячью арабесок, и шляпа, с которой свисали ленты всех цветов; за поясом висели двое часов, а в нём торчал великолепный кинжал.

— Тереза вскрикнула от восхищения. В этом наряде Вампа походил на картину Леопольда Робера или Шнетца. Он облачился в полное одеяние Кукуметто. Молодой человек заметил впечатление, произведённое им на невесту, и на губах его мелькнула горделивая улыбка.

— Ну что, — сказал он Терезе, — готова ли ты разделить со мной мою судьбу, какова бы она ни была?

— О да! — восторженно воскликнула девушка.

— И следовать за мной, куда бы я ни пошёл?

— На край света.

— Тогда возьми меня под руку и идём; нам нельзя терять времени.

— Девушка повиновалась, не спрашивая возлюбленного, куда он её ведёт, ибо в эту минуту он казался ей прекрасным, гордым и могущественным, как бог. Они направились к лесу и вскоре вошли в него.

— Едва ли нужно говорить, что все горные тропы были ведомы Вампе; оттого он шёл вперёд без малейшего колебания, хотя проторённой дороги и не было, но он узнавал свой путь по деревьям и кустам, и так они продвигались вперёд около полутора часов. К концу этого времени они достигли самой густой части леса. Иссохшее русло горного потока вело в глубокое ущелье. Вампа свернул на эту дикую дорогу, что, стиснутая меж двумя грядами и затенённая косматым пологом сосен, казалась — если бы не трудность спуска — тем путём в Аверн, о котором говорит Вергилий. Тереза встревожилась при виде дикого, безлюдного простора, окружавшего её, и тесно прижалась к своему провожатому, не проронив ни слова; но, видя, что он идёт всё той же ровной поступью, с невозмутимым лицом, она старалась подавить волнение.

— Внезапно, шагах в десяти от них, из-за дерева выступил человек и прицелился в Вампу.

— Ни шагу дальше, — сказал он, — или ты покойник.

— Как же так, — сказал Вампа, презрительно вскинув руку, тогда как Тереза, уже не в силах сдержать испуг, крепко к нему прильнула, — разве волки грызут друг друга?

— Кто ты? — спросил часовой.

— Я Луиджи Вампа, пастух с фермы Сан-Феличе.

— Чего тебе надобно?

— Я желаю говорить с твоими товарищами, что на поляне у Рокка-Бьянка.

— Тогда следуй за мной, — сказал часовой, — или, коли знаешь дорогу, ступай впереди.

— Вампа презрительно усмехнулся этой осторожности разбойника, пошёл впереди Терезы и продолжал двигаться всё тем же твёрдым и лёгким шагом, что и прежде. Через десять минут разбойник знаком велел им остановиться. Молодые люди повиновались. Тогда разбойник трижды прокричал вороном; в ответ на этот сигнал раздалось карканье.

— Хорошо! — сказал часовой. — Теперь можете идти дальше.

— Луиджи и Тереза снова двинулись вперёд; по пути Тереза, дрожа, цеплялась за возлюбленного при виде оружия и отблеска карабинов сквозь деревья. Убежище Рокка-Бьянка находилось на вершине небольшой горы, которая, без сомнения, некогда была вулканом — вулканом, угасшим ещё до тех дней, когда Рем и Ромул покинули Альбу, дабы прийти и основать город Рим.

— Тереза и Луиджи взошли на вершину и вдруг очутились перед двумя десятками разбойников.

— Вот молодой человек, который вас ищет и хочет с вами говорить, — сказал часовой.

— Что он имеет сказать? — спросил юноша, начальствовавший в отсутствие вожака.

— Я хочу сказать, что мне наскучила жизнь пастуха, — таков был ответ Вампы.

— А, понимаю, — сказал помощник вожака, — и ты просишься в наши ряды?

— Добро пожаловать! — закричало несколько разбойников из Феррузино, Пампинары и Ананьи, узнавших Луиджи Вампу.

— Да, но я пришёл просить о большем, нежели быть вашим товарищем.

— И о чём же? — с изумлением спросили разбойники.

— Я пришёл просить, чтобы вы сделали меня своим предводителем, — сказал молодой человек.

— Разбойники разразились хохотом.

— А что ты совершил, чтобы притязать на такую честь? — вопросил помощник вожака.

— Я убил вашего вожака Кукуметто, чьё одеяние теперь на мне; и я поджёг виллу Сан-Феличе, чтобы раздобыть свадебный наряд для моей невесты.

— Час спустя Луиджи Вампа был избран предводителем вместо усопшего Кукуметто.

— Ну что же, любезный Альбер, — сказал Франц, оборачиваясь к другу, — что вы думаете о гражданине Луиджи Вампе?

— Я скажу, что это миф, — ответил Альбер, — и что он никогда не существовал.

— А что такое миф? — осведомился Пастрини.

— Объяснение вышло бы слишком долгим, любезный хозяин, — ответил Франц.

— И вы говорите, что синьор Вампа промышляет своим ремеслом в сей самый час в окрестностях Рима?

— И с дерзостью, какой до него не являл ни один разбойник.

— Стало быть, полиция тщетно пыталась наложить на него руку?

— Видите ли, у него доброе согласие с пастухами на равнинах, с рыбаками на Тибре и с контрабандистами на побережье. Его ищут в горах — а он на водах; его преследуют на водах — а он в открытом море; тогда его гонят — а он вдруг укрывается на островах, на Джильо, Джаннутри или Монте-Кристо; а когда его травят там, он внезапно вновь объявляется в Альбано, Тиволи или Ла-Ричче.

— А как он поступает с путниками?

— Увы! Его замысел весьма прост. В зависимости от того, сколь далеко он от города, он даёт восемь часов, двенадцать часов или сутки на уплату выкупа; а когда это время истечёт, он даёт ещё час отсрочки. На шестидесятой минуте этого часа, если деньги не появились, он вышибает пленнику мозги пистолетным выстрелом или вонзает ему кинжал в сердце — и на том счёт закрыт.

— Ну что, Альбер, — спросил Франц у своего спутника, — вы всё ещё расположены отправиться к Колизею вдоль внешней стены?

— Вполне, — сказал Альбер, — если дорога живописна.

— Часы пробили девять, когда дверь отворилась и появился кучер.

— Ваши сиятельства, — сказал он, — карета подана.

— Ну что ж, — сказал Франц, — едем к Колизею.

— Через Порта-дель-Пополо или улицами, ваши сиятельства?

— Улицами, morbleu! Улицами! — вскричал Франц.

— Ах, любезный друг, — сказал Альбер, поднимаясь и раскуривая третью сигару, — право, я полагал в вас больше смелости.

С этими словами молодые люди спустились по лестнице и сели в экипаж.