第24章 共117章

Глава 24. Тайная пещера

Солнце почти достигло зенита, и его палящие лучи падали прямо на скалы, которые, казалось, и сами ощущали жар. Тысячи кузнечиков, укрывшихся в кустах, стрекотали однообразно и глухо; листва мирта и олив колыхалась и шелестела на ветру. При каждом шаге Эдмон вспугивал ящериц, отливавших изумрудным блеском; вдали он видел, как дикие козы скачут с утёса на утёс. Словом, остров был обитаем, и всё же Эдмон чувствовал себя одиноким, ведомым рукой Господа.

Им овладело неописуемое чувство, сродни страху, — тому страху перед дневным светом, что даже в пустыне заставляет нас опасаться чужих глаз и слежки. Ощущение это было столь сильно, что в тот самый миг, когда Эдмон собирался приняться за работу, он остановился, отложил кирку, схватил ружьё, взобрался на вершину самой высокой скалы и оттуда оглядел всё вокруг.

Но взор его был устремлён не на Корсику, дома которой он мог различить; не на Сардинию; не на остров Эльбу с его историческими воспоминаниями; и не на едва приметную линию, что лишь опытному глазу моряка выдавала берега гордой Генуи и торгового Ливорно. Эдмон не сводил глаз с брига, отплывшего утром, и с тартаны, только что поднявшей паруса.

Первый уже исчезал в проливе Бонифачо; другая, следуя в противоположном направлении, готовилась обогнуть остров Корсику.

Это зрелище успокоило его. Тогда он посмотрел на предметы вблизи. Он увидел, что стоит на самой высокой точке острова — словно статуя на этом огромном гранитном пьедестале; кругом не было видно ничего живого, лишь синий океан бился о подножие острова, окаймляя его пеной. Затем он спустился осторожным и медленным шагом, ибо боялся, как бы несчастье, которое он так искусно разыграл, не случилось на самом деле.

Дантес, как мы уже говорили, проследил метки вдоль скал и заметил, что они ведут к небольшой бухточке, укрытой, точно купальня какой-нибудь древней нимфы. Бухта эта была достаточно широка в устье и глубока посередине, чтобы принять небольшое судно вроде люгера, которое оказалось бы совершенно скрытым от посторонних глаз.

Затем, следуя нити, которую рука аббата Фариа столь искусно вложила ему в руки, чтобы провести его сквозь дедалов лабиринт догадок, он подумал, что кардинал Спада, опасаясь слежки, вошёл в бухту, спрятал своё судёнышко, проследовал по линии, отмеченной зарубками на скале, и в конце её зарыл своё сокровище. Именно эта мысль и привела Дантеса обратно к круглой скале. Одно лишь смущало Эдмона и разрушало его теорию. Как могла эта скала, весившая несколько тонн, быть поднята сюда без помощи многих людей?

Внезапно его осенила мысль. «Вместо того чтобы поднимать её, — подумал он, — её опустили». И он спрыгнул со скалы, чтобы осмотреть основание, на котором она прежде покоилась.

Вскоре он заметил, что был устроен наклон, по которому скала соскользнула, покуда не остановилась на месте, ныне ею занимаемом. Большой камень служил клином; вокруг него были заложены кремни и галька, чтобы скрыть отверстие; эту грубую кладку засыпали землёй, поросшей травой и сорняками, мох затянул камни, укоренились миртовые кусты, и старая скала казалась сросшейся с землёй.

Дантес осторожно разгрёб землю и обнаружил — или ему почудилось, что обнаружил, — эту хитроумную уловку. Он ударил киркой по этой стене, скреплённой рукой времени. После десяти минут работы стена подалась, и открылось отверстие, достаточно большое, чтобы просунуть в него руку.

Дантес пошёл и срубил самое крепкое оливковое дерево, какое смог найти, оборвал ветви, вставил ствол в отверстие и стал действовать им как рычагом. Но скала была слишком тяжела и слишком прочно засела, чтобы её мог сдвинуть один человек, будь он хоть сам Геркулес. Дантес понял, что должен взяться за клин. Но как?

Он огляделся и увидел рог, полный пороха, оставленный ему его другом Джакопо. Он улыбнулся: адское изобретение послужит ему для этой цели.

С помощью кирки Дантес, наподобие расчётливого рудокопа, пробил заряд между верхней скалой и той, что её подпирала, наполнил его порохом, затем сделал фитиль, обмакнув свой платок в селитру. Он поджёг его и отступил.

Вскоре последовал взрыв; верхняя скала была приподнята со своего основания ужасающей силой пороха; нижняя разлетелась на куски; тысячи насекомых бросились прочь из отверстия, которое Дантес пробил ранее, и огромная змея, точно демон-хранитель сокровища, поползла, извиваясь темнеющими кольцами, и исчезла.

Дантес приблизился к верхней скале, которая теперь, лишённая всякой опоры, склонилась к морю. Бесстрашный искатель сокровищ обошёл её и, выбрав место, откуда она казалась наиболее уязвимой, вставил рычаг в одну из расщелин и напряг все силы, чтобы сдвинуть глыбу.

Скала, уже поколебленная взрывом, зашаталась на своём основании. Дантес удвоил усилия; он был подобен одному из древних титанов, вырывавших горы, чтобы метать их в отца богов. Скала подалась, перевернулась, запрыгала с уступа на уступ и наконец скрылась в океане.

На месте, которое она занимала, открылось круглое пространство, обнажившее железное кольцо, вделанное в квадратную плиту.

Дантес испустил крик радости и изумления; никогда ещё первая попытка не увенчивалась столь совершенным успехом. Он охотно продолжил бы, но колени его дрожали, сердце билось так неистово, а в глазах так помутилось, что он был вынужден остановиться.

Это чувство длилось лишь мгновение. Эдмон вставил рычаг в кольцо и напряг все силы; плита подалась и открыла ступени, спускавшиеся вниз, пока они не терялись во мраке подземного грота.

Всякий другой ринулся бы вперёд с криком радости. Дантес побледнел, заколебался и задумался.

— Ну же, — сказал он себе, — будь мужчиной. Я привык к невзгодам. Не должно мне падать духом от открытия, что я обманут. К чему тогда было бы всё, что я выстрадал? Сердце разбивается, когда, вознесённое льстивыми надеждами, оно видит все свои иллюзии разрушенными. Фариа грезил об этом; кардинал Спада не зарывал здесь никакого сокровища; быть может, он никогда сюда и не приходил, а если и приходил, то Чезаре Борджа, отважный искатель приключений, крадущийся и неутомимый грабитель, последовал за ним, обнаружил его следы, шёл по ним, как шёл я, поднял камень и, спустившись раньше меня, не оставил мне ничего.

Он оставался неподвижным и задумчивым, устремив взор на мрачное отверстие, зиявшее у его ног.

— Теперь, когда я ничего не жду, теперь, когда у меня не осталось ни малейшей надежды, конец этого приключения становится всего лишь делом любопытства. — И он снова застыл в задумчивости.

— Да, да; вот приключение, достойное занять место в пёстрой судьбе этого царственного разбойника. Это баснословное событие было лишь звеном в длинной цепи чудес. Да, Борджа побывал здесь, с факелом в одной руке и мечом в другой, а в двадцати шагах, у подножия этой скалы, быть может, двое стражей стерегли землю и море, покуда их господин спускался, как собираюсь спуститься я, рассеивая тьму пред своим внушающим трепет шествием.

— Но какова была участь стражей, которым так открылась его тайна? — спросил себя Дантес.

— Участь, — отвечал он, улыбаясь, — тех, кто хоронил Алариха и был погребён вместе с покойником.

— И всё же, если бы он пришёл, — думал Дантес, — он нашёл бы сокровище, а Борджа, тот, кто сравнивал Италию с артишоком, который он мог пожирать лист за листом, слишком хорошо знал цену времени, чтобы тратить его на то, чтобы возвращать эту скалу на место. Я спущусь.

И он стал спускаться, с улыбкой на устах, шепча то последнее слово человеческой мудрости: «Быть может!»

Но вместо тьмы и густого зловонного воздуха, какие он ожидал найти, Дантес увидел тусклый голубоватый свет, который, как и воздух, проникал не только через пробитое им отверстие, но и сквозь щели и трещины скалы, видимые снаружи и позволявшие ему различить синее небо, колышущиеся ветви вечнозелёных дубов и усики вьющихся растений, что росли из скал.

Простояв несколько минут в пещере, воздух которой был скорее тёплым, нежели сырым, глаз Дантеса, привычный ко тьме, мог проникнуть даже в самые дальние углы грота, сложенного из гранита, что искрился, точно алмазы.

— Увы, — сказал Эдмон, улыбаясь, — вот сокровища, что оставил кардинал; а добрый аббат, увидев во сне эти сверкающие стены, предался обманчивым надеждам.

Но он вспомнил слова завещания, которые знал наизусть. «В самом дальнем углу второго отверстия», — гласило завещание кардинала. Он нашёл лишь первый грот; теперь надлежало искать второй. Дантес продолжил поиски. Он рассудил, что этот второй грот должен уходить глубже в остров; он осмотрел камни и простучал ту часть стены, где, как ему мнилось, находилось отверстие, замаскированное из предосторожности.

Кирка мгновение ударяла с глухим звуком, что выступал крупными каплями пота на лбу Дантеса. Наконец ему показалось, что одна часть стены отзывается более пустым и глубоким эхом; он нетерпеливо приблизился и с той быстротой восприятия, какой обладает лишь узник, увидел, что там-то, по всей вероятности, и должно быть отверстие.

Однако он, подобно Чезаре Борджа, знал цену времени; и, дабы избежать напрасного труда, простучал киркой все прочие стены, ударил прикладом ружья по земле и, не найдя ничего подозрительного, вернулся к той части стены, откуда прежде исходил отрадный звук.

Он снова ударил по ней, и с большей силой. Тогда произошло нечто необычное. При каждом ударе куски штукатурки, подобной той, что употребляют для основы арабесок, откалывались и падали хлопьями на землю, обнажая большой белый камень. Отверстие в скале было заложено камнями, затем на них нанесли эту штукатурку и раскрасили под гранит. Дантес ударил острым концом кирки, который вошёл на некоторую глубину между стыками.

Здесь-то он и должен был копать.

Но по какой-то странной игре чувств, чем больше становилось доказательств, что Фариа не был обманут, тем сильнее падало духом его сердце, и уныние закрадывалось в него. Это последнее доказательство, вместо того чтобы придать ему новых сил, лишило его их; кирка опустилась — или, вернее, выпала; он положил её на землю, провёл рукой по лбу и поднялся по ступеням, оправдываясь перед собой желанием удостовериться, что за ним никто не следит, а на деле — потому, что чувствовал, что вот-вот лишится чувств.

Остров был пустынен, и солнце, казалось, покрывало его своим огненным взором; вдали несколько маленьких рыбачьих лодок усеивали лоно синего океана.

Дантес ничего не ел, но в такую минуту он не думал о голоде; он поспешно проглотил несколько капель рому и снова вошёл в пещеру.

Кирка, что казалась столь тяжёлой, теперь была лёгкой, как пёрышко, в его руке; он схватил её и принялся за стену. После нескольких ударов он заметил, что камни не были скреплены цементом, а просто положены один на другой и покрыты штукатуркой; он вставил остриё кирки и, действуя рукоятью как рычагом, с радостью вскоре увидел, как камень повернулся, словно на петлях, и упал к его ногам.

Теперь ему оставалось лишь железным зубом кирки поочерёдно вытягивать к себе камни. Отверстие уже было достаточно велико, чтобы он мог войти, но, повременив, он ещё мог цепляться за надежду и оттягивать неизбежность разочарования. Наконец, после новых колебаний, Дантес вошёл во второй грот.

Второй грот был ниже и мрачнее первого; воздух, который мог проникать лишь через недавно проделанное отверстие, был пропитан тем зловонием, какого Дантес, к своему удивлению, не нашёл во внешней пещере. Он подождал, чтобы чистый воздух вытеснил спёртый, и двинулся дальше.

Слева от отверстия был тёмный и глубокий угол. Но для глаза Дантеса тьмы не существовало. Он оглядел этот второй грот; он, как и первый, был пуст.

Сокровище, если оно существовало, было зарыто в этом углу. Час наконец настал; два фута земли — и участь Дантеса будет решена.

Он двинулся к углу и, собрав всю свою решимость, ударил киркой по земле. На пятом или шестом ударе кирка наткнулась на нечто железное. Никогда погребальный звон, никогда набат не производили большего впечатления на слушателя. Если бы Дантес не нашёл ничего, он и то не сделался бы бледнее.

Он снова вонзил кирку в землю и встретил то же сопротивление, но не тот же звук.

«Это деревянный ларец, окованный железом», — подумал он.

В этот миг тень стремительно скользнула перед отверстием; Дантес схватил ружьё, выскочил наружу и взбежал по ступеням. Дикая коза прошла перед устьем пещеры и паслась неподалёку. Это был бы удобный случай раздобыть себе обед; но Дантес боялся, как бы выстрел не привлёк внимания.

Он на мгновение задумался, срезал ветвь смолистого дерева, зажёг её на огне, на котором контрабандисты готовили себе завтрак, и с этим факелом спустился вниз.

Он хотел видеть всё. Он приблизился к вырытой им яме и теперь, при свете факела, увидел, что кирка его и в самом деле наткнулась на железо и дерево. Он воткнул факел в землю и возобновил работу.

В одно мгновение было расчищено пространство в три фута длиной и два шириной, и Дантес мог разглядеть дубовый сундук, окованный гранёной сталью; посреди крышки, на серебряной, ещё не потускневшей пластине, он увидел выгравированный герб рода Спада — а именно меч, вертикально расположенный на овальном щите, как на всех итальянских гербах, и увенчанный кардинальской шляпой.

Дантес легко узнал его — Фариа так часто рисовал его для него. Сомнений больше не оставалось: сокровище было здесь — никто не стал бы прилагать столько усилий, чтобы спрятать пустой ларец. В одно мгновение он расчистил все преграды и увидел один за другим замок, помещённый между двумя навесными замками, и две ручки по краям, все выкованные так, как ковали в ту эпоху, когда искусство делало драгоценными самые обыкновенные металлы.

Дантес схватился за ручки и попытался приподнять сундук; это было невозможно. Он попробовал открыть его; замок и навесные замки были заперты; эти верные стражи, казалось, не желали расставаться с доверенным им. Дантес вставил острый конец кирки между сундуком и крышкой и, налегая всей силой на рукоять, взломал запоры. Петли, в свою очередь, поддались и отвалились, всё ещё сжимая в своих объятиях обломки дерева, и сундук раскрылся.

Эдмона охватило головокружение; он взвёл курок ружья и положил его подле себя. Затем он закрыл глаза, как делают дети, дабы в сияющей ночи собственного воображения увидеть больше звёзд, чем видно на небосводе; потом снова открыл их и застыл, поражённый.

Три отделения делили сундук. В первом сверкали груды золотых монет; во втором были уложены слитки неотшлифованного золота, не имевшие ничего привлекательного, кроме своей ценности; в третьем Эдмон черпал пригоршнями алмазы, жемчуг и рубины, которые, падая друг на друга, звенели, точно град о стекло.

Осязав, ощупав, осмотрев эти сокровища, Эдмон бросился по пещерам, как человек, охваченный безумием; он вскочил на скалу, откуда мог видеть море. Он был один — один с этими несметными, неслыханными сокровищами! Бодрствовал ли он, или всё это лишь сон? Было ли это мимолётным видением, или он стоял лицом к лицу с явью?

Он охотно любовался бы своим золотом, но сил у него на это недоставало; на мгновение он опустил голову на руки, словно желая удержать ускользающий рассудок, а затем как безумный заметался по скалам Монте-Кристо, пугая диких коз и распугивая морских птиц своими дикими криками и жестами; потом он вернулся и, всё ещё не в силах поверить свидетельствам собственных чувств, ринулся в грот и очутился перед этой залежью золота и драгоценностей.

На сей раз он упал на колени и, судорожно стиснув руки, произнёс молитву, внятную одному лишь Богу. Вскоре он стал спокойнее и счастливее, ибо лишь теперь начал осознавать своё блаженство.

Затем он принялся считать своё богатство. Там была тысяча слитков золота, каждый весом от двух до трёх фунтов; потом он насчитал двадцать пять тысяч экю, каждое стоимостью около восьмидесяти франков на наши деньги, с изображением Александра VI и его предшественников; и он увидел, что отделение опустело меньше чем наполовину. И он отмерил десять двойных пригоршней жемчуга, алмазов и других драгоценных камней, многие из которых, оправленные самыми прославленными мастерами, стоили дороже своей собственной ценности.

Дантес видел, как свет постепенно угасает, и, опасаясь быть застигнутым в пещере, покинул её с ружьём в руке. Кусок сухаря и малое количество рому составили его ужин, и он урвал несколько часов сна, улёгшись у входа в пещеру.

То была ночь радости и ужаса, каких этот человек несокрушимых чувств уже два или три раза изведал за свою жизнь.