第22章 共117章

Глава 22. Контрабандисты

Не пробыв на борту и дня, Дантес уже составил вполне ясное представление о людях, с которыми свела его судьба. Не проходя школы аббата Фариа, достойный хозяин «Юной Амелии» (так называлась генуэзская тартана) знал понемногу все языки, звучащие по берегам того огромного озера, что зовётся Средиземным морем, — от арабского до провансальского, и это, избавляя его от переводчиков, людей всегда докучливых, а нередко и болтливых, давало ему немалые удобства в сношениях как с судами, встречавшимися в море, так и с малыми лодками, что шли вдоль побережья, или с теми людьми без имени, без родины и без ремесла, которых всегда можно видеть на набережных морских портов и которые живут скрытыми и таинственными средствами, о коих остаётся предположить, что они суть прямой дар Провидения, ибо иных, видимых, средств к существованию у этих людей нет. Справедливо будет заключить, что Дантес попал на борт судна контрабандистов.

Поначалу капитан принял Дантеса на борт с известной долей недоверия. Он был слишком хорошо известен таможенным чиновникам побережья; а так как между этими достойными людьми и им самим шла вечная война хитростей, он сперва подумал, что Дантес мог оказаться лазутчиком этих усердных стражей прав и обязанностей, прибегнувших, быть может, к столь хитроумному способу выведать иные тайны его промысла. Но искусство, с каким Дантес управился с люгером, совершенно его успокоило; а затем, когда он увидел лёгкий султан дыма, поднявшийся над бастионом замка Иф, и услыхал отдалённый выстрел, его вдруг осенила мысль, что на борту у него человек, чьи приезды и отъезды, подобно королевским, сопровождаются артиллерийским салютом. Признаться, это тревожило его куда меньше, нежели если бы новоприбывший оказался таможенником; но и это предположение рассеялось, подобно первому, едва он заметил совершенное спокойствие своего новобранца.

Таким образом, Эдмон имел то преимущество, что знал, кто его хозяин, тогда как хозяин не ведал, кто он такой; и как ни пытались старый моряк и его команда «выудить» из него что-нибудь, ничего более им добиться не удалось; он давал точные описания Неаполя и Мальты, которые знал не хуже Марселя, и стойко держался своего первого рассказа. Так генуэзец, при всей своей хитрости, был обманут Эдмоном, за которого говорили его кроткий нрав, морская сноровка и удивительное умение притворяться. Впрочем, возможно, генуэзец был из тех прозорливых людей, что знают лишь то, что им следует знать, и верят лишь тому, чему следует верить.

В таком-то состоянии взаимного согласия они достигли Ливорно. Здесь Эдмону предстояло новое испытание: он должен был узнать, узнает ли он сам себя, ибо четырнадцать лет не видел собственного лица. Он довольно хорошо помнил, каким был юношей, и теперь ему предстояло увидеть, каким стал мужчиной. Товарищи его полагали, что он исполняет данный обет. Так как он раз двадцать заходил в Ливорно, он вспомнил цирюльника на улице Святого Фердинанда; туда он и отправился остричь себе бороду и волосы. Цирюльник в изумлении глядел на этого человека с длинными, густыми и чёрными волосами и бородой, придававшими его голове сходство с одним из портретов Тициана. В ту пору не было в моде носить столь длинную бороду и такие длинные волосы; ныне же цирюльник разве что удивился бы, если б человек, одарённый подобными преимуществами, добровольно согласился их лишиться. Ливорнский цирюльник промолчал и принялся за дело.

Когда операция была завершена и Эдмон почувствовал, что подбородок его сделался совершенно гладок, а волосы укорочены до обычной длины, он попросил зеркало. Ему было теперь, как мы уже говорили, тридцать три года, и четырнадцать лет заточения произвели в его облике великую перемену.

Дантес вошёл в замок Иф с округлым, открытым, улыбающимся лицом молодого и счастливого человека, перед которым первые тропы жизни легли ровно и который ждёт от будущего того же, что дало ему прошлое. Теперь всё это переменилось. Овал лица вытянулся, улыбчивый рот приобрёл твёрдые и резкие черты, выдающие решимость; брови изогнулись дугой под челом, изборождённым думой; глаза были полны печали, и порой из их глубины вспыхивали мрачные огни человеконенавистничества и злобы; кожа его, так долго лишённая солнца, приобрела ту бледность, что придаёт — когда черты обрамлены чёрными волосами — аристократическую красоту северянина; глубокие познания, им приобретённые, к тому же разлили по его чертам утончённое выражение ума; и он приобрёл вдобавок, будучи от природы статного сложения, ту крепость, какою обладает тело, столь долго сосредоточивавшее всю свою силу в себе самом.

На смену изяществу нервной и хрупкой фигуры пришла плотность округлого и мускулистого стана. Что до голоса, то молитвы, рыдания и проклятия так изменили его, что порой он звучал с необычайной проникновенной мягкостью, а порой — грубо и почти хрипло.

К тому же, столь долго пребывая в сумраке или во тьме, глаза его приобрели способность различать предметы в ночи — способность, свойственную гиене и волку. Эдмон улыбнулся, увидев себя; невозможно было, чтобы лучший друг его — если только у него ещё оставались друзья — узнал бы его; он и сам себя не узнавал.

Хозяин «Юной Амелии», весьма желавший сохранить в своей команде человека, столь ценного, как Эдмон, предложил ему выдать вперёд часть будущих барышей, и Эдмон согласился. Выйдя от цирюльника, совершившего его первое превращение, он первым делом зашёл в лавку и купил полный матросский наряд — одежду, как всем известно, весьма простую, состоящую из белых панталон, полосатой рубахи и колпака.

Именно в этом наряде, возвращая Джакопо рубаху и штаны, которые тот ему одолжил, Эдмон вновь предстал перед капитаном люгера; тому пришлось заставить его повторить свою историю несколько раз, прежде чем он смог поверить или узнать в опрятном и подтянутом матросе того человека с густой, свалявшейся бородой, с волосами, спутанными водорослями, и с телом, пропитанным морской солью, которого он подобрал нагим и едва не утонувшим. Прельщённый его располагающей наружностью, он возобновил Дантесу предложение наняться к нему; но Дантес, имевший собственные замыслы, согласился не более чем на три месяца.

У «Юной Амелии» была весьма расторопная команда, послушная своему капитану, который терял как можно меньше времени. Не пробыл он в Ливорно и недели, как трюм его судна был уже полон набивных муслинов, контрабандных ситцев, английского пороха и табаку, на котором акциз позабыл поставить своё клеймо. Хозяину надлежало вывезти всё это из Ливорно беспошлинно и выгрузить на берегах Корсики, откуда некие спекулянты брались переправить груз во Францию.

Они отплыли; Эдмон снова рассекал лазурное море, что было первым горизонтом его юности и о котором он так часто грезил в темнице. Он оставил Горгону справа, а Пьяносу — слева и держал путь к земле Паоли и Наполеона.

На другое утро, выйдя на палубу, как он делал всегда в ранний час, хозяин застал Дантеса опершимся о фальшборт и с напряжённым вниманием глядевшим на груду гранитных скал, которые восходящее солнце окрашивало розовым светом. То был остров Монте-Кристо.

«Юная Амелия» оставила его в трёх четвертях лье по левому борту и продолжала путь к Корсике. Дантес, проходя так близко от острова, чьё имя было ему столь дорого, думал о том, что стоит ему лишь прыгнуть в море — и через полчаса он будет на обетованной земле. Но что мог он там сделать без инструментов, чтобы отыскать свой клад, без оружия, чтобы защититься? К тому же что скажут матросы? Что подумает хозяин? Нужно было ждать.

К счастью, Дантес умел ждать; он четырнадцать лет ждал свободы, а теперь, будучи свободен, мог подождать по меньшей мере полгода или год ради богатства. Разве не принял бы он свободу и без богатства, если бы ему её предложили? К тому же — не были ли те богатства химерой? Порождённые умом бедного аббата Фариа, не умерли ли они вместе с ним? Правда, письмо кардинала Спада было на редкость подробным, и Дантес повторял его про себя от начала до конца, ибо не позабыл ни единого слова.

Настал вечер, и Эдмон видел, как остров окрасился тенями сумерек, а затем исчез во тьме для всех глаз, кроме его собственных, ибо он, зрением привыкший к тюремному мраку, продолжал видеть его дольше всех, оставшись на палубе один. Следующее утро занялось у берегов Алерии; весь день они шли вдоль побережья, а вечером увидели огни, зажжённые на суше; расположение их, без сомнения, служило сигналом к высадке, ибо на верхушку мачты вместо вымпела повесили судовой фонарь, и они подошли к берегу на расстояние ружейного выстрела. Дантес заметил, что капитан «Юной Амелии», приближаясь к суше, установил два маленьких фальконета, которые, не производя большого шума, могут послать четырёхунцевое ядро на тысячу шагов или около того.

Но на сей раз предосторожность оказалась излишней, и всё прошло с величайшей гладкостью и учтивостью. Четыре шлюпки почти бесшумно подошли к борту люгера, который, без сомнения, в ответ на любезность, спустил на воду и свою собственную шлюпку, и пять лодок работали так споро, что к двум часам ночи весь груз был выгружен с «Юной Амелии» на твёрдую землю. В ту же ночь — столь исправным человеком был хозяин «Юной Амелии» — барыши были поделены, и каждому досталось по сто тосканских ливров, или около восьмидесяти франков.

Но плавание ещё не окончилось. Они направили бушприт к Сардинии, где намеревались взять груз взамен выгруженного. Второе дело удалось так же, как и первое, — «Юной Амелии» везло. Новый груз предназначался для берегов герцогства Лукка и состоял почти целиком из гаванских сигар, хереса и малаги.

Тут вышла небольшая стычка при уклонении от пошлин; акциз, по правде говоря, был вечным врагом хозяина «Юной Амелии». Один таможенник был убит наповал, двое матросов ранены; в числе последних был и Дантес — пуля задела ему левое плечо. Дантес был почти рад этой схватке и почти доволен своей раной, ибо то были суровые уроки, научившие его, каким взором он способен встречать опасность и с какой стойкостью переносить страдание. Он смотрел на опасность с улыбкой, а будучи ранен, воскликнул вслед за великим философом: «Боль, ты не есть зло».

Более того, он глядел на таможенника, раненного насмерть, и, оттого ли, что кровь его разгорячилась в схватке, оттого ли, что человеческое чувство в нём охладело, зрелище это произвело на него лишь слабое впечатление. Дантес шёл тем путём, каким желал следовать, и двигался к той цели, какой желал достигнуть; сердце его было на верном пути к тому, чтобы окаменеть в груди. Джакопо, увидев, как он падает, счёл его убитым и, бросившись к нему, поднял его, а затем принялся ухаживать за ним со всей нежностью преданного товарища.

Итак, мир этот был не так хорош, как полагал доктор Панглосс, но и не так дурен, как думал Дантес, ибо этот человек, которому от товарища нечего было ждать, кроме наследования его доли в добыче, выказал столько горя, увидев его падение. К счастью, как мы уже сказали, Эдмон был лишь ранен, и с помощью неких трав, собранных в известные времена года и продаваемых контрабандистам старыми сардинками, рана вскоре затянулась. Тогда Эдмон решил испытать Джакопо и предложил ему в награду за заботу часть своей доли добычи, но Джакопо с негодованием отказался.

Вследствие той сочувственной преданности, какую Джакопо с самого начала выказывал Эдмону, тот проникся к нему некоторой привязанностью. Но этого было довольно для Джакопо, который чутьём угадывал, что Эдмон имеет право на превосходство положения — превосходство, которое Эдмон скрывал от всех прочих. И с этого времени доброты, какую выказывал ему Эдмон, было довольно для отважного моряка.

И вот в долгие дни на борту судна, когда корабль, безопасно скользя по лазурному морю, не требовал иных забот, кроме руки рулевого, благодаря попутным ветрам, надувавшим его паруса, Эдмон, с картою в руке, сделался наставником Джакопо, как некогда бедный аббат Фариа был его учителем. Он указывал ему очертания берегов, объяснял отклонения компаса и учил читать в той огромной книге, что раскрыта над нашими головами и зовётся небом, где Бог пишет по лазури алмазными буквами.

И когда Джакопо спросил его: «Что проку учить всему этому такого бедного матроса, как я?» — Эдмон ответил: «Как знать? Быть может, однажды ты станешь капитаном судна. Ведь твой земляк Бонапарт сделался императором». Мы забыли сказать, что Джакопо был корсиканцем.

Два с половиной месяца прошло в этих рейсах, и Эдмон стал столь же искусным каботажником, сколь был отважным мореходом; он свёл знакомство со всеми контрабандистами побережья и выучил все масонские знаки, по которым эти полупираты узнают друг друга. Раз двадцать проходил он мимо своего острова Монте-Кристо, но ни разу не представилось ему случая высадиться там.

Тогда он принял решение. Как только окончится его наём у хозяина «Юной Амелии», он на собственный счёт наймёт небольшое судно — ибо за несколько плаваний он скопил сотню пиастров — и под каким-нибудь предлогом высадится на острове Монте-Кристо. Тогда он будет волен вести свои поиски — не вполне свободно, быть может, ибо за ним, без сомнения, будут следить те, кто его сопровождает. Но в этом мире надобно чем-то рисковать. Тюрьма сделала Эдмона осмотрительным, и он желал не подвергаться никакому риску вовсе. Но напрасно напрягал он своё воображение; сколь оно ни было изобретательно, он не мог измыслить никакого способа добраться до острова без спутников.

Дантес метался между этими сомнениями и желаниями, когда хозяин, питавший к нему большое доверие и весьма желавший удержать его на службе, однажды вечером взял его под руку и повёл в таверну на Виа-дель-Ольо, где обыкновенно собирались главные контрабандисты Ливорно и обсуждали дела своего промысла. Дантес уже раза два или три бывал на этой морской бирже и, видя всех этих отважных вольных торговцев, снабжавших всё побережье на протяжении без малого двухсот лье, спрашивал себя, какой власти мог бы достичь человек, который сообщил бы силу своей воли всем этим противоречивым и расходящимся умам. На сей раз обсуждалось важное дело, связанное с судном, гружённым турецкими коврами, левантийскими тканями и кашемирами. Надобно было отыскать некую нейтральную почву, где можно было бы совершить обмен, а затем попытаться высадить эти товары на берегу Франции. Если предприятие удастся, прибыль будет огромной — на каждого члена команды придётся по пятьдесят или шестьдесят пиастров.

Хозяин «Юной Амелии» предложил как место высадки остров Монте-Кристо, который, будучи совершенно пустынным и не имея ни солдат, ни таможенных чиновников, словно был помещён среди океана ещё во времена языческого Олимпа Меркурием, богом купцов и воров, — сословиями рода людского, которые мы в новейшие времена разделили, если не разграничили, но которые древность, по-видимому, относила к одной и той же категории.

При упоминании Монте-Кристо Дантес вздрогнул от радости; он встал, чтобы скрыть волнение, и прошёлся по прокуренной таверне, где все языки известного мира смешались в некоем общем наречии.

Когда он снова присоединился к двоим, обсуждавшим дело, было уже решено, что они зайдут на Монте-Кристо и отправятся в путь на следующую ночь. Эдмона спросили, и он высказал мнение, что остров сулит всевозможную безопасность и что великие предприятия, дабы удались, должны совершаться быстро.

Итак, ничего в плане изменено не было, и был отдан приказ сниматься с якоря на следующую ночь и, если ветер и погода позволят, достигнуть нейтрального острова к исходу следующего дня.