第19章 共117章

Глава 19. Третий приступ

Теперь, когда сокровище, столь долго занимавшее помыслы аббата, могло обеспечить счастливое будущее тому, кого Фариа поистине любил как сына, оно удвоило свою ценность в его глазах, и всякий день он рассуждал о его размерах, объясняя Дантесу, сколько добра может нынче сделать своим друзьям человек, обладающий тринадцатью или четырнадцатью миллионами франков; и тогда лицо Дантеса мрачнело, ибо в памяти его всплывала клятва мести, и он думал о том, сколько зла в наши времена может причинить своим врагам человек, обладающий тринадцатью или четырнадцатью миллионами.

Аббат не знал острова Монте Кристо; но его знал Дантес, часто проходивший мимо этого острова, что лежит в двадцати пяти милях от Пианозы, между Корсикой и островом Эльба, и однажды даже приставший к нему. Остров этот был, всегда был и по сей день остаётся совершенно безлюдным. Это скала почти конической формы, словно вытолкнутая вулканической силой из глубин на поверхность океана. Дантес начертил Фариа план острова, а Фариа дал Дантесу советы, к каким средствам ему следует прибегнуть, чтобы завладеть сокровищем. Но Дантес был далёк от того восторга и той уверенности, что владели стариком. Теперь уже не могло быть и речи о том, что Фариа безумец, и тот способ, каким он совершил своё открытие, породившее подозрения в его помешательстве, лишь усиливал восхищение Эдмона; но вместе с тем Дантес не мог поверить, что клад, если он когда-либо существовал, существует и поныне; и хотя он вовсе не считал сокровище химерой, всё же полагал, что его там больше нет.

Однако, словно судьба вознамерилась лишить узников последней надежды и дать им понять, что они обречены на вечное заточение, их постигло новое несчастье: галерея со стороны моря, давно уже пришедшая в ветхость, была отстроена заново. Её полностью починили и заложили огромными глыбами камня отверстие, которое Дантес отчасти успел засыпать. Если бы не эта предосторожность, которую, как читатель помнит, аббат внушил Эдмону, беда была бы ещё большей, ибо их попытка к побегу открылась бы, и их, без сомнения, разлучили бы. Так между ними и осуществлением их надежд встала новая, более прочная и более неумолимая преграда.

— Вот видите, — сказал молодой человек Фариа с видом скорбной покорности, — Богу угодно отнять у меня всякое право на признательность за то, что вы называете моей преданностью вам. Я обещал остаться с вами навсегда, и теперь я не мог бы нарушить своего обещания, даже если бы захотел. Сокровище будет принадлежать мне не более, чем вам, и никто из нас не покинет этой тюрьмы. Но моё истинное сокровище, дорогой друг, не то, что ждёт меня под мрачными скалами Монте Кристо, — оно в вашем присутствии, в том, что мы живём вместе по пять-шесть часов в день, наперекор нашим тюремщикам; оно в тех лучах разума, что вы пробудили в моём мозгу, в языках, что вы насадили в моей памяти, где они пустили корни со всеми их филологическими ветвями. Эти разнообразные науки, что вы сделали для меня столь доступными глубиной ваших познаний и ясностью начал, к которым вы их свели, — вот моё сокровище, возлюбленный друг, и им вы сделали меня богатым и счастливым. Поверьте мне и утешьтесь: это для меня дороже, чем тонны золота и лари с алмазами, будь они даже не столь призрачны, как облака, что мы видим по утрам плывущими над морем и принимаем за твёрдую землю, но которые тают и исчезают, едва мы к ним приближаемся. Иметь вас как можно дольше подле себя, слышать вашу красноречивую речь, что украшает мой ум, укрепляет мою душу и делает всё моё существо способным на великие и грозные дела, если только я когда-нибудь буду свободен, — это так наполняет всю мою жизнь, что отчаяние, которому я готов был уже поддаться, когда узнал вас, более не имеет надо мною власти; и вот это — вот это и есть моё богатство, не мнимое, а истинное. Вам я обязан моим подлинным благом, моим нынешним счастьем; и все властители земли, даже сам Цезарь Борджиа, не могли бы отнять его у меня.

Так, если и не совсем счастливо, всё же быстро текли дни, что проводили вместе двое этих несчастных. Фариа, столь долго хранивший молчание о сокровище, теперь беспрестанно говорил о нём. Как он и предрекал, правая рука и левая нога его остались парализованными, и он оставил всякую надежду когда-либо самому воспользоваться кладом. Но он непрестанно измышлял какое-нибудь средство к побегу для своего молодого товарища и заранее радовался тому наслаждению, что того ожидало. Опасаясь, как бы письмо однажды не потерялось или не было похищено, он заставил Дантеса выучить его наизусть; и Дантес знал его от первого до последнего слова. Тогда аббат уничтожил вторую половину, уверенный, что если первая и будет захвачена, никто не сумеет разгадать её истинного смысла. Порою целые часы уходили у Фариа на наставления Дантесу — наставления, что должны были послужить ему, когда он окажется на свободе. И вот, обретя свободу, с того дня, часа и мгновения он должен был иметь лишь одну-единственную мысль: любым способом добраться до Монте Кристо и остаться там одному под каким-нибудь предлогом, не вызывающим подозрений; и, оказавшись там, попытаться отыскать чудесные пещеры и искать в назначенном месте — а назначенным местом, да будет то ведомо, был самый дальний угол во втором углублении.

А меж тем часы текли если не быстро, то по крайней мере сносно. Фариа, как мы уже сказали, не вернув себе владения рукою и ногой, вновь обрёл всю ясность рассудка и мало-помалу, помимо нравственных наставлений, о которых мы говорили, обучил своего юного товарища терпеливому и возвышенному труду узника, что учится делать нечто из ничего. Так они были беспрестанно заняты — Фариа, чтобы не замечать, как он стареет; Дантес, страшась воскрешать почти угасшее прошлое, что теперь лишь мерцало в его памяти, точно далёкий огонёк, блуждающий в ночи. Так шла у них жизнь, как идёт она у тех, кого не постигло несчастье и чьи труды текут размеренно и безмятежно под оком Провидения.

Но под этим внешним спокойствием таилось в сердце молодого человека, а быть может, и в сердце старика, немало подавленных желаний, немало заглушённых вздохов, что вырывались наружу, когда Фариа оставался один и когда Эдмон возвращался в свою камеру.

Однажды ночью Эдмон внезапно пробудился, ему почудилось, будто его кто-то зовёт. Он открыл глаза в непроглядной тьме. До него донеслось его имя, вернее — жалобный голос, что силился произнести его имя. Он сел на постели, и холодный пот выступил у него на лбу. Не было сомнений: зов доносился из темницы Фариа.

— Боже, — прошептал Эдмон, — неужели?

Он отодвинул кровать, вынул камень, ринулся в подкоп и достиг противоположного конца; потайной вход был открыт. При свете жалкой, колеблющейся лампы, о которой мы уже говорили, Дантес увидел старика — бледного, но ещё державшегося прямо, вцепившегося в спинку кровати. Черты его искажались теми страшными признаками, что он уже знал и что так сильно встревожили его, когда он увидел их впервые.

— Увы, дорогой друг, — сказал Фариа тоном покорности, — вы понимаете, не правда ли, и мне не нужно ничего вам объяснять?

Эдмон испустил вопль отчаяния и, вне себя, бросился к двери с криком:

— На помощь! На помощь!

У Фариа достало сил лишь удержать его.

— Молчите, — сказал он, — не то вы погибли. Теперь мы должны думать только о вас, дорогой друг, и поступать так, чтобы сделать ваше заточение сносным или ваш побег возможным. Понадобились бы годы, чтобы вновь совершить то, что я здесь сделал, и всё будет тотчас же уничтожено, если наши тюремщики узнают, что мы сообщались друг с другом. К тому же будьте уверены, дорогой Эдмон, темница, которую я вскоре покину, недолго останется пустой; какой-нибудь другой несчастный вскоре займёт моё место, и ему вы явитесь как ангел спасения. Быть может, он будет молод, силён и вынослив, как вы, и поможет вам бежать, тогда как я был вам лишь помехой. Вам более не придётся влачить за собою полумёртвое тело, тяготившее каждое ваше движение. Наконец-то Провидение сделало кое-что для вас; оно возвращает вам больше, чем отнимает, и мне пора было умереть.

Эдмон мог лишь ломать руки и восклицать:

— О друг мой, друг мой, не говорите так! — а затем, вновь обретя всё своё присутствие духа, на миг поколебавшееся под этим ударом, и все свои силы, изменившие ему при словах старика, воскликнул: — О, я спас вас однажды и спасу во второй раз! — И, приподняв изножье кровати, он извлёк склянку, ещё на треть наполненную красной жидкостью.

— Смотрите, — воскликнул он, — тут ещё осталось немного волшебного зелья. Скорее, скорее! Скажите, что мне делать на этот раз; есть ли какие-нибудь новые указания? Говорите, друг мой; я слушаю.

— Надежды нет, — ответил Фариа, качая головой, — но всё равно; Богу угодно, чтобы человек, коего Он создал и в чьём сердце столь глубоко укоренил любовь к жизни, делал всё, что в его силах, дабы сберечь это существование, которое, сколь бы тягостно оно ни было, всегда остаётся столь дорогим.

— О да, да! — воскликнул Дантес. — И говорю вам, что я всё же спасу вас.

— Что ж, попытайтесь. Холод одолевает меня. Я чувствую, как кровь приливает к голове. Эти страшные ознобы, от которых стучат мои зубы и словно выворачиваются кости, начинают охватывать всё моё тело; через пять минут недуг достигнет своего предела, а через четверть часа от меня не останется ничего, кроме трупа.

— О! — воскликнул Дантес, и сердце его сжалось от муки.

— Сделайте, как в прошлый раз, только не ждите так долго — все источники жизни во мне теперь иссякли, и смерти, — продолжал он, глядя на свою парализованную руку и ногу, — осталось лишь наполовину завершить свою работу. Если, дав мне проглотить двенадцать капель вместо десяти, вы увидите, что я не прихожу в себя, тогда влейте мне в горло всё остальное. А теперь поднимите меня на постель, ибо я более не в силах держаться сам.

Эдмон взял старика на руки и уложил его на кровать.

— А теперь, дорогой друг, — сказал Фариа, — единственное утешение моего злосчастного существования, — вы, кого Небо даровало мне несколько поздно, но всё же даровало как бесценный дар, за который я премного благодарен, — в час вечной разлуки с вами я желаю вам всего счастья и всего благополучия, что вы столь заслужили. Сын мой, благословляю тебя!

Молодой человек упал на колени, склонив голову к постели старика.

— Слушай же, что я говорю в этот мой смертный час. Сокровище Спада существует. Господь даровал мне благодать видения, не стеснённого ни временем, ни пространством. Я вижу его в глубине внутренней пещеры. Мой взор проникает в сокровеннейшие недра земли и слепнет при виде столь великих богатств. Если ты бежишь, помни, что бедный аббат, которого весь свет называл безумцем, вовсе не был безумен. Спеши на Монте Кристо, воспользуйся этим достоянием — ибо ты и вправду довольно настрадался.

Сильная судорога свела старика. Дантес поднял голову и увидел, что глаза Фариа налились кровью. Казалось, будто поток крови поднялся от груди к голове.

— Прощай, прощай! — прошептал старик, судорожно сжимая руку Эдмона. — Прощай!

— О нет, нет, ещё не время! — вскричал он. — Не покидайте меня! О, спасите его! На помощь, на помощь, на помощь!

— Тише! Тише! — прошептал умирающий. — Чтобы нас не разлучили, если вы спасёте меня!

— Вы правы. О да, да; будьте уверены, я спасу вас! К тому же, хоть вы и страдаете сильно, всё же вы, кажется, не в такой муке, как прежде.

— Не обманывайтесь! Я страдаю меньше оттого, что во мне меньше сил, чтобы страдать. В вашем возрасте мы верим в жизнь; это преимущество молодости — верить и надеяться, но старики яснее видят смерть. О, вот она, вот она, всё кончено, зрение угасает, чувства изменяют мне! Вашу руку, Дантес! Прощайте! Прощайте!

И, приподнявшись последним усилием, в которое он вложил все свои способности, он произнёс:

— Монте Кристо, не забудьте о Монте Кристо! — И упал навзничь на постель.

Приступ был ужасен, и вместо мыслящего существа, что ещё недавно покоилось здесь, на этом ложе пытки лежало окоченелое тело со сведёнными членами, вздувшимися веками и губами в пятнах кровавой пены.

Дантес взял лампу, поставил её на выступающий над кроватью камень, откуда её трепещущий свет падал странным, причудливым лучом на искажённое лицо и неподвижное, застывшее тело. С пристальным взглядом он уверенно ждал мгновения, когда можно будет дать снадобье.

Когда он решил, что нужный миг настал, он взял нож, разжал зубы, оказавшие меньшее сопротивление, чем прежде, отсчитал одну за другой двенадцать капель и стал ждать; в склянке оставалось, быть может, вдвое больше. Он выждал десять минут, четверть часа, полчаса — никакой перемены не произошло. Дрожа, с вставшими дыбом волосами, с покрытым испариной лбом, он отсчитывал секунды по биению своего сердца. Тогда он решил, что пора сделать последнюю попытку, и поднёс склянку к побагровевшим губам Фариа и, не имея нужды разжимать его челюсти, оставшиеся раскрытыми, влил ему в горло всю жидкость.

Зелье произвело гальваническое действие: сильная дрожь пробежала по членам старика, глаза его раскрылись так, что страшно было в них смотреть, он испустил вздох, похожий на вопль, а затем его сведённое судорогой тело мало-помалу вернулось к прежней неподвижности, и глаза так и остались открытыми.

Прошло полчаса, час, полтора часа, и всё это время смертельной тревоги Эдмон, склонившись над своим другом и прижав руку к его сердцу, чувствовал, как тело мало-помалу холодеет, а биение сердца становится всё глубже и глуше, пока наконец не замерло вовсе; последнее содрогание сердца прекратилось, лицо посинело, глаза остались открытыми, но зрачки помутнели.

Было шесть часов утра, только занималась заря, и её слабый луч, проникая в темницу, гасил бессильный свет лампы. Причудливые тени скользили по лицу мертвеца и порой придавали ему видимость жизни. Пока длилась борьба между днём и ночью, Дантес ещё сомневался; но как только дневной свет взял верх, он понял, что остался наедине с трупом. Тогда его охватил неодолимый, безмерный ужас, и он не смел более сжать руку, свисавшую с постели, не смел более глядеть в эти застывшие, пустые глаза, которые он много раз пытался закрыть, но напрасно — стоило их сомкнуть, как они снова раскрывались. Он погасил лампу, тщательно её спрятал и удалился, стараясь как можно лучше заслонить большим камнем вход в тайный проход, спускаясь по нему вниз.

И как раз вовремя, ибо приближался тюремщик. На этот раз он начал обход с камеры Дантеса, а выйдя от него, направился в темницу Фариа, неся туда завтрак и кое-что из белья. Ничто не выдавало, чтобы он знал о случившемся. Он шёл своей дорогой.

Тогда Дантесом овладело неудержимое желание узнать, что происходит в темнице его несчастного друга. Он вернулся подземным ходом и подоспел как раз вовремя, чтобы услышать восклицания тюремщика, звавшего на помощь. Явились другие тюремщики, а затем послышался мерный топот солдат. Последним пришёл комендант.

Эдмон услышал, как заскрипела кровать, когда переносили тело, услышал голос коменданта, велевшего плеснуть водой в лицо мертвецу; а увидев, что, несмотря на это, узник не приходит в чувство, послали за врачом. Комендант вышел, и до слуха насторожившегося Дантеса донеслись слова сострадания, перемешанные с грубым смехом.

— Ну вот, — сказал один, — сумасшедший отправился за своими сокровищами. Счастливого пути!

— При всех своих миллионах ему и на саван не хватит! — сказал другой.

— О, — прибавил третий голос, — саваны в замке Иф недороги!

— Может статься, — сказал один из говоривших прежде, — раз он был духовного звания, для него и раскошелятся малость.

— Удостоят его чести мешка.

Эдмон не упускал ни слова, но мало что понимал из услышанного. Голоса вскоре смолкли, и ему показалось, что все ушли из камеры. Всё же он не решался войти, ибо могли оставить кого-нибудь из тюремщиков стеречь мертвеца. Поэтому он оставался безмолвным и неподвижным, едва осмеливаясь дышать. По прошествии часа он услышал слабый шум, который нарастал. Это возвращался комендант в сопровождении врача и других служителей. Наступило минутное молчание — очевидно, врач осматривал мёртвое тело. Вскоре начались расспросы.

Врач разобрал признаки недуга, которому поддался узник, и объявил его мёртвым. Вопросы и ответы следовали с таким небрежением, что Дантес негодовал, ибо чувствовал, что весь мир должен бы питать к бедному аббату любовь и уважение, равные его собственным.

— Мне весьма прискорбно слышать от вас, — сказал комендант, отвечая на заверения врача, — что старик и в самом деле умер; ибо это был тихий, безобидный узник, счастливый в своём безумии, и не требовал никакого надзора.

— Да, — прибавил тюремщик, — за ним и надобности не было следить; он просидел бы здесь и пятьдесят лет, ручаюсь, ни разу не попытавшись бежать.

— И всё же, — сказал комендант, — я полагаю, что, несмотря на вашу уверенность, — и не оттого, чтобы я сомневался в вашей науке, а во исполнение моего служебного долга, — нам надлежит вполне удостовериться, что узник мёртв.

Наступило мгновение полного молчания, во время которого Дантес, всё ещё прислушиваясь, понял, что врач осматривает труп вторично.

— Можете быть спокойны, — сказал врач, — он мёртв. За это я вам ручаюсь.

— Вам известно, сударь, — настаивал комендант, — что в подобных случаях мы не довольствуемся столь простым осмотром. Невзирая на все признаки, будьте же так любезны довершить ваш долг, исполнив предписанные законом формальности.

— Пусть накалят железо, — сказал врач, — но, право же, это бесполезная предосторожность.

Это приказание накалить железо заставило Дантеса содрогнуться. Он услышал торопливые шаги, скрип двери, беготню туда и сюда, а несколько минут спустя вошёл тюремщик и сказал:

— Вот жаровня, зажжённая.

Наступило минутное молчание, а затем послышалось шипение горящего мяса, чей своеобразный, тошнотворный запах проник даже за стену, где Дантес слушал в ужасе. Пот выступил на лбу юноши, и ему показалось, что он лишится чувств.

— Видите, сударь, он и вправду мёртв, — сказал врач, — этот ожог на пятке решает дело. Бедный безумец исцелён от своего безумия и избавлен от заточения.

— Не звали ли его Фариа? — спросил один из чиновников, сопровождавших коменданта.

— Да, сударь; и, как он утверждал, имя это старинное. К тому же он был весьма учён и достаточно рассудителен во всём, что не касалось его сокровища; но уж в этом он был неисправим.

— Такого рода недуг мы называем мономанией, — сказал врач.

— Вам никогда не приходилось на него жаловаться? — спросил комендант у тюремщика, приставленного к аббату.

— Никогда, сударь, — ответил тюремщик, — никогда; напротив, он порой изрядно меня забавлял своими рассказами. А однажды, когда жена моя занемогла, он дал мне снадобье, которое её исцелило.

— Вот как! — сказал врач. — Я и не знал, что у меня есть соперник; но надеюсь, господин комендант, что вы окажете ему за это все подобающие почести.

— Да, да, будьте покойны, его погребут пристойно, в самом новом мешке, какой мы сумеем сыскать. Довольны вы этим?

— Должна ли эта последняя формальность совершиться в вашем присутствии, сударь? — спросил тюремщик.

— Разумеется. Но поспешите — не могу же я торчать здесь целый день.

Снова послышались шаги, беготня туда и сюда, а мгновение спустя до слуха Дантеса донёсся шорох грубого холста, кровать заскрипела, тяжёлая поступь человека, поднимающего груз, отдалась по полу, а затем кровать вновь заскрипела под опущенной на неё тяжестью.

— Нынче вечером, — сказал комендант.

— Будет ли месса? — спросил кто-то из служителей.

— Это невозможно, — ответил комендант. — Замковый капеллан вчера являлся ко мне просить отпуска, чтобы съездить на неделю в Йер. Я сказал ему, что в его отсутствие сам позабочусь об узниках. Не поторопись бедный аббат так, он мог бы получить свой реквием.

— Полноте, полноте, — сказал врач с безбожием, обычным для людей его ремесла, — он духовное лицо. Господь уважит его сан и не доставит дьяволу злобной утехи послать ему священника.

Взрыв хохота последовал за этой грубой шуткой. Меж тем работа по укладыванию тела в мешок продолжалась.

— Нынче вечером, — сказал комендант, когда дело было кончено.

— В котором часу? — спросил тюремщик.

— Да около десяти или одиннадцати.

— Стеречь ли нам труп?

— К чему это? Заприте темницу, будто он живой, — вот и всё.

Затем шаги удалились, голоса замерли вдали; шум двери с её скрипучими петлями и засовами прекратился, и наступила тишина более мрачная, чем тишина одиночества, — тишина смерти, всепроникающая, до самой глубины души пронзившая Дантеса своим ледяным холодом.

Тогда он осторожно приподнял головою плиту и внимательно оглядел темницу. Она была пуста, и Дантес выбрался из подземного хода.