第13章 共117章

Глава 13. Сто дней

Господин Нуартье оказался истинным пророком: события развивались стремительно, как он и предсказывал. Всем известна история знаменитого возвращения с Эльбы — возвращения, не имевшего примера в прошлом и, вероятно, не имеющего повторить себя в будущем.

Людовик XVIII лишь слабо попытался отразить этот нежданный удар; монархия, которую он едва успел восстановить, зашаталась на своём зыбком основании, и по одному знаку императора нескладное здание из старинных предрассудков и новых идей рухнуло наземь. Итак, Вильфор не приобрёл ничего, кроме благодарности короля (которая в нынешнее время скорее могла ему повредить) да креста Почётного легиона, который он благоразумно предпочёл не носить, хотя господин де Блакас в своё время исправно прислал ему грамоту.

Наполеон, без сомнения, лишил бы Вильфора должности, если бы не Нуартье, всесильный при дворе; и вот жирондист девяносто третьего года и сенатор тысяча восемьсот шестого стал покровителем того, кто ещё так недавно покровительствовал ему самому. Всего влияния Вильфора едва хватило на то, чтобы заглушить тайну, которую Дантес был так близок к тому, чтобы разгласить. Один лишь королевский прокурор лишился места по подозрению в роялизме.

Однако не успела императорская власть утвердиться — то есть не успел император снова вступить в Тюильри и начать раздавать приказы из того самого кабинета, куда мы уже вводили наших читателей (он нашёл там на столе полупустую табакерку Людовика XVIII), — не успело всё это произойти, как Марсель, вопреки властям, стал вновь разжигать пламя междоусобицы, всегда тлевшее на юге, и требовалось совсем немного, чтобы толкнуть народ к насилию куда более жестокому, нежели крики и оскорбления, которыми осыпали роялистов всякий раз, как те осмеливались показаться на улице.

Благодаря этой перемене достойный судовладелец в ту пору сделался — не скажем всесильным, ибо Моррель был человеком осторожным и даже несколько робким, настолько, что многие из самых ревностных приверженцев Бонапарта упрекали его в «умеренности», — но всё же достаточно влиятельным, чтобы выступить с ходатайством за Дантеса.

Вильфор сохранил своё место, но женитьбу отложил до более благоприятного случая. Останься император на престоле — Жерару понадобился бы иной союз, чтобы двигать свою карьеру; вернись Людовик XVIII — влияние господина де Сен-Мерана, как и его собственное, могло бы неизмеримо возрасти, и брак стал бы ещё более подходящим. Итак, помощник прокурора был первым магистратом Марселя, когда однажды утром дверь его отворилась и доложили о господине Морреле.

Всякий другой поспешил бы принять его; но Вильфор был человек ловкий и понимал, что это было бы признаком слабости. Он заставил Морреля ждать в передней, хотя у него никого не было, по той простой причине, что королевский прокурор всегда заставляет всех ждать; и, проведя четверть часа за чтением бумаг, велел впустить господина Морреля.

Моррель ожидал увидеть Вильфора удручённым; он застал его таким же, каким видел полтора месяца назад, — спокойным, твёрдым и исполненным той ледяной учтивости, которая является самой непреодолимой преградой, отделяющей человека благовоспитанного от человека простого.

Он вошёл в кабинет Вильфора, ожидая, что магистрат затрепещет при его появлении; напротив, холодная дрожь пробежала по нему самому, когда он увидел Вильфора сидящим, облокотившись на стол и опустив голову на руку. Он остановился в дверях; Вильфор глядел на него, словно с трудом узнавая; затем, после короткого молчания, во время которого честный судовладелец вертел в руках шляпу, произнёс:

— Господин Моррель, если не ошибаюсь? — сказал Вильфор.

— Да, сударь.

— Подойдите ближе, — сказал магистрат, снисходительно махнув рукой, — и скажите, какому обстоятельству я обязан честью этого посещения.

— Разве вы не догадываетесь, сударь? — спросил Моррель.

— Ни в малейшей степени; но, если я могу быть вам чем-либо полезен, я буду в восторге.

— Всё зависит от вас.

— Объяснитесь же, прошу вас.

— Сударь, — сказал Моррель, всё более обретая уверенность, — помните ли вы, что за несколько дней до высадки его величества императора я приходил ходатайствовать за одного молодого человека, помощника капитана на моём судне, которого обвиняли в причастности к переписке с островом Эльба? То, что несколько дней тому назад было преступлением, ныне даёт право на милость. Тогда вы служили Людовику XVIII и не выказали снисхождения — таков был ваш долг; ныне вы служите Наполеону и должны его защитить — это равно ваш долг; итак, я пришёл спросить, что с ним сталось?

Вильфор с огромным усилием попытался овладеть собою.

— Как его имя? — сказал он. — Назовите мне его имя.

— Эдмон Дантес.

Вильфор, вероятно, предпочёл бы очутиться перед дулом пистолета в двадцати пяти шагах, нежели услышать это имя; но он не побледнел.

— Дантес, — повторил он, — Эдмон Дантес.

— Да, сударь.

Вильфор раскрыл толстый реестр, затем подошёл к столу, от стола вернулся к своим реестрам и, наконец, обернувшись к Моррелю, сказал самым естественным на свете тоном:

— Вполне ли вы уверены, сударь, что не ошибаетесь?

Будь Моррель человеком более проницательным или более сведущим в подобных делах, его удивило бы, что королевский прокурор сам отвечает ему по такому предмету, вместо того чтобы отослать его к начальникам тюрьмы или к префекту департамента. Но Моррель, обманутый в своей надежде внушить страх, замечал лишь снисходительность собеседника. Вильфор рассчитал верно.

— Нет, — сказал Моррель, — я не ошибаюсь. Я знаю его десять лет, и последние четыре года он служил у меня. Разве вы не помните, я приходил недель шесть назад молить о снисхождении, как ныне прихожу молить о правосудии. Вы приняли меня весьма холодно. О, роялисты в те дни были очень суровы к бонапартистам.

— Сударь, — отвечал Вильфор, — я был тогда роялистом, ибо полагал Бурбонов не только наследниками престола, но и избранниками нации. Чудесное возвращение Наполеона покорило меня: законный государь есть тот, кого любит его народ.

— Вот это верно! — вскричал Моррель. — Мне приятно слышать от вас такие речи, и я предвещаю по ним Эдмону доброе.

— Погодите минуту, — сказал Вильфор, перелистывая реестр, — вот оно: моряк, собиравшийся жениться на молодой каталанке. Теперь припоминаю; обвинение было весьма серьёзное.

— Каким образом?

— Вы знаете, что, покинув это здание, он был отправлен во Дворец правосудия.

— Так что же?

— Я составил донесение властям в Париж, и через неделю его увезли.

— Увезли! — сказал Моррель. — Что же они могли с ним сделать?

— О, его отвезли в Фенестрель, в Пиньероль или на острова Святой Маргариты. В одно прекрасное утро он вернётся и снова примет командование вашим кораблём.

— Когда бы он ни вернулся, корабль будет ждать его. Но отчего же он ещё не возвращён? Мне кажется, первейшей заботой правительства должно быть освобождение тех, кто пострадал за преданность ему.

— Не будьте слишком поспешны, господин Моррель, — отвечал Вильфор. — Приказ о заточении исходил от высшей власти, и приказ об освобождении должен исходить из того же источника; а так как Наполеон восстановлен на престоле всего лишь две недели, письма ещё не разосланы.

— Но, — сказал Моррель, — нет ли способа ускорить все эти формальности — вызволить его из-под ареста?

— Никакого ареста не было.

— Как так?

— Правительству иногда бывает необходимо, чтобы человек исчез, не оставив следов, дабы никакие письменные бумаги или документы не помешали его намерениям.

— Так могло быть при Бурбонах, но ныне...

— Так было всегда, любезный Моррель, со времён царствования Людовика XIV. Император в тюремной дисциплине ещё строже, нежели сам Людовик, и число узников, чьи имена не значатся в реестре, неисчислимо.

Будь у Морреля даже какие-нибудь подозрения, подобная любезность рассеяла бы их.

— Что же, господин де Вильфор, как вы посоветуете мне поступить? — спросил он.

— Подайте прошение министру.

— О, я знаю, что это такое; министр получает двести прошений в день и не читает и трёх.

— Это правда; но он прочтёт прошение, скреплённое и представленное мною.

— И вы возьмётесь его вручить?

— С величайшим удовольствием. Тогда Дантес был виновен, ныне он невинен, и освободить его — такой же мой долг, каким было его осудить.

Так Вильфор предупреждал всякую опасность расследования, которое, сколь бы ни было оно невероятно, случись оно всё же, оставило бы его беззащитным.

— Но как мне обратиться к министру?

— Садитесь сюда, — сказал Вильфор, уступая Моррелю своё место, — и пишите то, что я вам продиктую.

— Вы будете так добры?

— Разумеется. Но не будем терять времени; мы и так потеряли его слишком много.

— Это правда. Подумать только, что несчастный, быть может, страдает и в эту самую минуту.

Вильфор содрогнулся при этих словах; но он зашёл слишком далеко, чтобы отступить. Дантес должен был быть сокрушён, чтобы удовлетворить честолюбие Вильфора.

Вильфор продиктовал прошение, в котором — из превосходных, несомненно, побуждений — патриотические заслуги Дантеса были преувеличены, и он выставлялся одним из самых деятельных участников возвращения Наполеона. Было очевидно, что при виде этого документа министр немедленно освободит его. Окончив прошение, Вильфор прочёл его вслух.

— Так и будет, — сказал он, — остальное предоставьте мне.

— Прошение будет отправлено скоро?

— Сегодня же.

— Скреплённое вами?

— Лучшее, что я могу сделать, — это удостоверить истинность содержания вашего прошения.

И, сев, Вильфор написал внизу удостоверение.

— Что же ещё нужно сделать?

— Я сделаю всё, что необходимо.

Это заверение обрадовало Морреля, который простился с Вильфором и поспешил сообщить старику Дантесу, что тот вскоре увидит своего сына.

Что до Вильфора, то, вместо того чтобы отправить прошение в Париж, он тщательно сохранил эту бумагу, столь опасно уличавшую Дантеса, в надежде на событие, казавшееся ему весьма вероятным, — а именно на вторую реставрацию. Дантес оставался узником и не слышал ни грохота падения трона Людовика XVIII, ни ещё более трагического крушения империи.

Дважды в течение Ста дней Моррель возобновлял своё ходатайство, и дважды Вильфор усмирял его обещаниями. Наконец наступило Ватерлоо, и Моррель больше не приходил; он сделал всё, что было в его силах, и всякая новая попытка лишь напрасно скомпрометировала бы его самого.

Людовик XVIII снова взошёл на престол; Вильфор, для которого Марсель наполнился мучительными воспоминаниями, испросил и получил место королевского прокурора в Тулузе, а две недели спустя женился на мадемуазель де Сен-Меран, отец которой стоял теперь при дворе выше, чем когда-либо.

И вот Дантес, после Ста дней и после Ватерлоо, оставался в своём каземате, забытый землёю и небом.

Данглар вполне постиг всю глубину жалкой участи, обрушившейся на Дантеса; и, когда Наполеон вернулся во Францию, он, как это свойственно посредственным умам, назвал это совпадение велением Провидения. Но когда Наполеон вступил в Париж, сердце Данглара дрогнуло, и он жил в постоянном страхе, что Дантес вернётся с намерением отомстить. Поэтому он сообщил господину Моррелю о своём желании оставить море и получил от него рекомендацию к одному испанскому купцу, на службу к которому и поступил в конце марта, то есть дней через десять — двенадцать после возвращения Наполеона. Затем он уехал в Мадрид, и более о нём не было слышно.

Фернан не понимал ничего, кроме того, что Дантеса не было. Что с ним сталось — он не заботился доискиваться. Только в те дни передышки, что дарило ему отсутствие соперника, он размышлял то о том, как обмануть Мерседес относительно причины этого отсутствия, то о планах бегства и похищения, между тем как временами сидел, печальный и неподвижный, на вершине мыса Фаро, там, откуда видны Марсель и Каталаны, высматривая появление молодого красивого человека, который и для него был вестником мести. Фернан принял решение: он застрелит Дантеса, а затем убьёт себя. Но Фернан ошибался; человек подобного склада никогда не убивает себя, ибо он вечно надеется.

Тем временем империя объявила последний набор, и всякий во Франции, способный носить оружие, ринулся исполнить призыв императора. Фернан ушёл вместе с прочими, унося с собою страшную мысль, что, пока он будет в отлучке, соперник его, быть может, вернётся и женится на Мерседес. Если бы Фернан и вправду намеревался покончить с собой, он сделал бы это, расставаясь с Мерседес. Его преданность и сострадание, выказанное к её несчастьям, произвели то действие, какое всегда производят на благородные души: Мерседес всегда питала к Фернану искреннее расположение, и оно теперь укрепилось благодарностью.

— Брат мой, — сказала она, надевая ему на плечи котомку, — береги себя, ибо, если тебя убьют, я останусь одна на свете.

Эти слова заронили луч надежды в сердце Фернана. Если Дантес не вернётся, Мерседес, быть может, когда-нибудь станет его.

Мерседес осталась одна лицом к лицу с необозримой равниной, никогда ещё не казавшейся ей столь бесплодной, и с морем, никогда ещё не казавшимся ей столь безбрежным. Обливаясь слезами, бродила она по каталанскому посёлку. Порой она стояла немая и неподвижная, как изваяние, обратив взор к Марселю, порой глядела на море и раздумывала, не лучше ли броситься в бездну океана и так покончить со своими горестями. Не недостаток мужества удерживал её от исполнения этого решения; но религиозное чувство пришло ей на помощь и спасло её.

Кадрусс, как и Фернан, был зачислен в армию, но, будучи женат и восемью годами старше, был отправлен лишь на границу. Старик Дантес, которого поддерживала одна лишь надежда, потерял всякую надежду при падении Наполеона. Через пять месяцев после разлуки с сыном, почти в тот самый час, когда того арестовали, он испустил последний вздох на руках Мерседес. Господин Моррель взял на себя расходы по его погребению и уплату нескольких мелких долгов, наделанных бедным стариком.

В этом поступке было нечто большее, нежели благодетельность; в нём было мужество; юг пылал, и помочь, даже на смертном одре, отцу столь опасного бонапартиста, каким был Дантес, почиталось за преступление.