第104章 共117章

Глава 104. Подпись Данглара

Следующее утро занялось хмурым и пасмурным. За ночь служители похоронного дела исполнили свою печальную обязанность и обернули тело в саван, который, что бы ни говорили о равенстве перед смертью, есть по меньшей мере последнее свидетельство той роскоши, что столь мила при жизни. Саван этот был не что иное, как прекрасный кусок батиста, купленный юной девушкой всего две недели тому назад.

Вечером двое нанятых для того людей перенесли Нуартье из комнаты Валентины в его собственную, и, вопреки всякому ожиданию, отнять старика от его дитяти не составило труда. Аббат Бузони бодрствовал до рассвета, а затем удалился, никого не потревожив. Д'Авриньи вернулся около восьми часов утра; он встретил Вильфора на пути в комнату Нуартье и вместе с ним пошёл посмотреть, как спал старик. Они застали его в большом кресле, служившем ему постелью, погружённым в спокойный, более того — почти улыбающийся сон. Оба замерли в изумлении у порога.

— Взгляните, — сказал д'Авриньи Вильфору, — природа умеет смягчать самую глубокую скорбь. Никто не скажет, что господин Нуартье не любил своё дитя, и всё же он спит.

— Да, вы правы, — отвечал удивлённый Вильфор, — он в самом деле спит! И это тем более странно, что малейшее противоречие лишало его сна на всю ночь.

— Горе оглушило его, — ответил д'Авриньи; и оба в раздумье вернулись в кабинет королевского прокурора.

— Взгляните, я не спал, — сказал Вильфор, показывая нетронутую постель, — горе меня не оглушает. Я не ложился две ночи; но зато посмотрите на мой стол — посмотрите, что я написал за эти два дня и две ночи. Я исписал эти бумаги, я составил обвинение против убийцы Бенедетто. О труд, труд, — моя страсть, моя радость, моё упоение, — тебе одному дано смягчить мои скорби! — И он судорожно сжал руку д'Авриньи.

— Нужны ли вам сейчас мои услуги? — спросил д'Авриньи.

— Нет, — сказал Вильфор, — только вернитесь снова к одиннадцати часам; в двенадцать — в двенадцать… о небо, моё бедное, бедное дитя! — И прокурор, вновь становясь человеком, поднял глаза и застонал.

— Будете ли вы присутствовать в приёмной зале?

— Нет; у меня есть кузен, взявший на себя эту печальную обязанность. Я буду работать, доктор, — за работой я забываю всё.

И в самом деле, едва доктор вышел из комнаты, как Вильфор снова погрузился в труд. На ступенях крыльца д'Авриньи повстречал того самого кузена, о котором упоминал Вильфор, — особу столь же незначительную в нашей повести, сколь и в том мире, что он занимал, — одно из тех существ, которым от рождения назначено служить другим. Он был точен, одет в чёрное, с крепом на шляпе, и явился к своему кузену с лицом, устроенным на случай, каковое он умел изменять сообразно надобности.

В одиннадцать часов траурные кареты въехали на мощёный двор, а улица Предместья Сент-Оноре наполнилась толпою праздных зевак, одинаково охотно взирающих на празднества или на скорбь богачей и с равной жадностью устремляющихся как за похоронной процессией, так и на свадьбу герцогини.

Мало-помалу приёмная зала наполнялась, и явились некоторые из старых наших знакомых — а именно Дебрэ, Шато-Рено и Бошан, в сопровождении всех первейших людей того времени в судебной коллегии, в литературе и в армии, ибо господин де Вильфор вращался в высших парижских кругах не столько благодаря своему общественному положению, сколько личным достоинствам.

Кузен, стоя у дверей, встречал гостей, и для людей равнодушных было своего рода облегчением видеть человека столь же невозмутимого, как и они сами, не требующего скорбного лица и не выжимающего слёз, как было бы в случае отца, брата или возлюбленного. Знакомые вскоре сбились в маленькие кружки. Один из них составили Дебрэ, Шато-Рено и Бошан.

— Бедная девушка, — сказал Дебрэ, подобно прочим отдавая невольную дань печальному событию, — бедная девушка, такая юная, такая богатая, такая прекрасная! Могли ли вы вообразить эту сцену, Шато-Рено, когда мы видели её самое большее три недели назад готовой подписать тот брачный договор?

— Право, нет, — сказал Шато-Рено.

— Вы были с нею знакомы?

— Я говорил с нею раз или два у госпожи де Морсер, среди прочих; она показалась мне очаровательной, хотя и несколько печальной. А где её мачеха? Вы не знаете?

— Она проводит день у супруги того почтенного господина, что принимает нас.

— А кто он?

— О ком вы говорите?

— О господине, который нас принимает. Он депутат?

— О нет. Я осуждён созерцать этих господ ежедневно, — сказал Бошан, — но он мне вовсе не знаком.

— Упомянули ли вы об этой смерти в вашей газете?

— Об этом упомянуто, но заметка не моя; более того, я сомневаюсь, что она понравится господину де Вильфору, ибо в ней говорится, что, случись эти четыре смерти подряд где-либо ещё, кроме дома королевского прокурора, он занялся бы этим делом несколько ревностнее.

— И всё же, — сказал Шато-Рено, — доктор д'Авриньи, что пользует мою матушку, уверяет, будто он в отчаянии. Но кого вы ищете, Дебрэ?

— Я ищу графа Монте Кристо, — сказал молодой человек.

— Я встретил его на бульваре, по пути сюда, — сказал Бошан. — Думаю, он собирается покинуть Париж; он направлялся к своему банкиру.

— К своему банкиру? Его банкир — Данглар, не так ли? — спросил Шато-Рено у Дебрэ.

— Полагаю, что так, — ответил секретарь с лёгким беспокойством. — Но Монте Кристо не единственный, кого мне здесь недостаёт; я не вижу Морреля.

— Морреля? Разве его тут знают? — спросил Шато-Рено. — Мне кажется, он был представлен одной лишь госпоже де Вильфор.

— И всё же ему следовало бы здесь быть, — сказал Дебрэ. — Любопытно, о чём заговорят нынче вечером; эти похороны — новость дня. Но тише, вот идёт наш министр юстиции; он сочтёт себя обязанным произнести какую-нибудь речь перед кузеном, — и три молодых человека придвинулись, чтобы послушать.

Бошан сказал правду, утверждая, что по дороге на похороны встретил Монте Кристо, направлявшего свои шаги к улице Шоссе д'Антен, к господину Данглару. Банкир увидел, как экипаж графа въезжает во двор, и вышел ему навстречу с грустной, хотя и приветливой улыбкой.

— Что ж, — сказал он, протягивая руку Монте Кристо, — полагаю, вы явились посочувствовать мне, ибо, поистине, несчастье завладело моим домом. Когда я вас заметил, я как раз спрашивал себя, не желал ли я зла этим бедным Морсерам, что оправдало бы поговорку: «Кто желает несчастий другим, тот сам их испытывает». Так вот, честью клянусь, я ответил себе: «Нет!» Я не желал Морсеру ничего дурного; он был, пожалуй, немного заносчив для человека, который, подобно мне, поднялся из ничего; но у всех нас есть свои недостатки. Знаете ли, граф, что люди наших с вами лет — не то чтобы вы принадлежали к этому разряду, вы ещё молоды, — но, как я говорил, люди наших лет были в этом году весьма несчастливы. Взгляните, к примеру, на этого пуританина-прокурора, который только что потерял дочь, да и почти всю семью, притом столь необычайным образом; Морсер обесчещен и мёртв; а затем я сам, покрытый насмешками из-за злодейства Бенедетто; и вдобавок…

— Что вдобавок? — спросил граф.

— Увы, разве вы не знаете?

— Какое новое бедствие?

— Моя дочь…

— Мадемуазель Данглар?

— Эжени нас покинула!

— Боже правый, что вы говорите?

— Правду, дорогой граф. О, как вы должны быть счастливы, что не имеете ни жены, ни детей!

— Вы так полагаете?

— Право же, да.

— Итак, мадемуазель Данглар…

— Она не смогла снести оскорбления, нанесённого нам этим негодяем, и потому попросила позволения отправиться в путешествие.

— И она уехала?

— Позавчера вечером.

— С госпожою Данглар?

— Нет, с одной родственницей. Но всё же мы совсем лишились нашей милой Эжени; ибо я сомневаюсь, чтобы её гордость когда-либо позволила ей вернуться во Францию.

— И всё же, барон, — сказал Монте Кристо, — семейные горести, да и всякое иное несчастье, что сокрушило бы человека, для которого дитя было единственным сокровищем, вполне переносимы для миллионера. Философы недаром твердят, а люди дела всегда поддержат это мнение, что деньги смягчают многие испытания; и если вы признаёте действенность этого державного бальзама, то вам следует утешиться весьма легко — вам, королю финансов, средоточию неизмеримого могущества.

Данглар искоса взглянул на него, словно желая удостовериться, всерьёз ли он говорит.

— Да, — ответил он, — если богатство приносит утешение, то мне следует утешиться; я богат.

— Так богаты, дорогой мой, что состояние ваше подобно пирамидам; пожелай вы их разрушить — не смогли бы, а будь это возможно — не осмелились бы!

Данглар улыбнулся добродушной шутке графа.

— Кстати, — сказал он, — когда вы вошли, я как раз собирался подписать пять небольших облигаций; две я уже подписал: позволите ли мне сделать то же с остальными?

— Прошу вас.

Настало минутное молчание, в течение которого слышался лишь скрип банкирского пера, а Монте Кристо разглядывал позолоченную лепнину на потолке.

— Это облигации испанские, гаитянские или неаполитанские? — спросил Монте Кристо.

— Нет, — сказал Данглар, улыбаясь, — это боны Французского банка, оплачиваемые предъявителю. Постойте, граф, — прибавил он, — вы, которого можно было бы назвать императором, коль скоро я притязаю на титул короля финансов, много ли у вас клочков бумаги такого размера, каждый ценою в миллион?

Граф взял в руки бумаги, которые Данглар так горделиво ему протянул, и прочёл:

«Господину управляющему банком. Благоволите выплатить по моему приказу из внесённых мною средств сумму в один миллион и отнести оную на мой счёт.

Барон Данглар».

— Один, два, три, четыре, пять, — сказал Монте Кристо, — пять миллионов — да вы просто Крез!

— Вот как я веду дела, — сказал Данглар.

— Это поистине изумительно, — сказал граф, — в особенности если, как я предполагаю, они оплачиваются по предъявлении.

— Именно так, — сказал Данглар.

— Прекрасная вещь — располагать таким кредитом; право, лишь во Франции такое возможно. Пять миллионов на пяти клочках бумаги! — надо увидеть, чтобы поверить.

— Вы сомневаетесь?

— Нет!

— Вы говорите это с таким выражением… погодите, вы убедитесь; возьмите моего служащего в банк, и вы увидите, как он выйдет оттуда с ордером на казначейство на ту же сумму.

— Нет, — сказал Монте Кристо, складывая пять бумаг, — решительно нет; дело это столь любопытно, что я произведу опыт сам. За вами числится в мою пользу шесть миллионов. Я взял девятьсот тысяч франков, стало быть, вы должны мне ещё пять миллионов сто тысяч франков. Я возьму эти пять клочков бумаги, что держу сейчас в руках, как боны, скреплённые одной вашей подписью, а вот вам полная расписка на все шесть миллионов, что были между нами. Я приготовил её заранее, ибо сегодня весьма нуждаюсь в деньгах.

И Монте Кристо одной рукою положил боны в карман, а другою протянул Данглару расписку. Упади к ногам банкира удар молнии, он не испытал бы большего ужаса.

— Как, — пробормотал он, — вы намерены оставить эти деньги себе? Простите, простите, но эти деньги я должен благотворительному фонду, — это вклад, который я обещал внести нынче утром.

— О, в таком случае, — сказал Монте Кристо, — я не настаиваю на этих пяти бумагах, заплатите мне иначе; я из любопытства пожелал взять именно их, дабы иметь возможность сказать, что без всякого предупреждения и приготовления дом Данглара выплатил мне пять миллионов без минуты промедления; это было бы примечательно. Но вот ваши боны; заплатите мне иным образом. — И он протянул боны Данглару, который вцепился в них, точно коршун, простирающий когти, чтобы удержать вырываемую у него добычу.

Внезапно он овладел собою, сделал отчаянное усилие, чтобы сдержаться, и постепенно улыбка разгладила черты его встревоженного лица.

— Разумеется, — сказал он, — ваша расписка равнозначна деньгам.

— О да, конечно; и будь вы в Риме, дом Томсон и Френч чинил бы не более затруднений с уплатою денег по моей расписке, чем только что учинили вы.

— Простите меня, граф, простите.

— Стало быть, я могу оставить эти деньги себе?

— Да, — сказал Данглар, меж тем как пот выступил у самых корней его волос. — Да, оставьте — оставьте себе.

Монте Кристо снова спрятал бумаги в карман с тем неописуемым выражением, что словно говорило: «Ну же, поразмыслите; если вы раскаиваетесь, ещё есть время».

— Нет, — сказал Данглар, — нет, решительно нет; оставьте мои подписи себе. Но вы ведь знаете, что нет людей столь щепетильных в делах, как банкиры; я предназначал эти деньги благотворительному фонду и словно бы обкрадывал его, не заплатив именно этими бонами. Какая нелепость — как будто одно экю не столь же хорошо, как другое. Простите меня. — И он громко, но нервно рассмеялся.

— Разумеется, я вас прощаю, — любезно сказал Монте Кристо, — и оставляю их себе. — И он положил боны в свой бумажник.

— Но, — сказал Данглар, — остаётся ещё сумма в сто тысяч франков?

— О, сущий пустяк, — сказал Монте Кристо. — Остаток составил бы примерно такую сумму; но оставьте её себе, и мы будем в расчёте.

— Граф, — сказал Данглар, — вы говорите серьёзно?

— Я никогда не шучу с банкирами, — сказал Монте Кристо с той ледяною холодностью, что отбивает всякую дерзость; и он направился к двери как раз в тот миг, когда камердинер доложил:

— Господин де Бовиль, главный сборщик благотворительных касс.

— Ma foi, — сказал Монте Кристо, — сдаётся мне, я подоспел как раз вовремя, чтобы получить ваши подписи, не то их стали бы у меня оспаривать.

Данглар снова побледнел и поспешил проводить графа. Монте Кристо обменялся церемонным поклоном с господином де Бовилем, который стоял в приёмной и был введён в кабинет Данглара, едва граф удалился.

Серьёзное лицо графа озарила лёгкая улыбка, когда он заметил портфель в руках главного сборщика. У дверей его ждал экипаж, и он тотчас велел везти себя в банк. Тем временем Данглар, подавив всякое волнение, двинулся навстречу сборщику. Нет нужды говорить, что на губах его застыла снисходительная улыбка.

— Здравствуйте, кредитор, — сказал он. — Готов биться об заклад на что угодно, что ко мне пожаловал именно кредитор.

— Вы правы, барон, — отвечал господин де Бовиль. — Благотворительность является к вам в моём лице; вдовы и сироты уполномочили меня получить от вас подаяние в размере пяти миллионов.

— А ведь говорят, будто сирот следует жалеть, — сказал Данглар, желая подольше потянуть шутку. — Бедняжки!

— Вот я и явился от их имени, — сказал господин де Бовиль. — Но вы получили вчера моё письмо?

— Да.

— Я принёс расписку.

— Дорогой мой господин де Бовиль, ваши вдовы и сироты будут так любезны обождать двадцать четыре часа, ибо господин де Монте Кристо, которого вы только что видели выходящим отсюда, — вы ведь видели его, я полагаю?

— Да; и что же?

— Так вот, господин де Монте Кристо унёс с собою их пять миллионов.

— Как так?

— Граф имеет у меня неограниченный кредит, открытый ему домом Томсон и Френч в Риме; он явился требовать пять миллионов разом, и я выдал ему их чеками на банк. Мои средства помещены там, и вы понимаете, что если я сниму десять миллионов в один день, это покажется управляющему несколько странным. Два дня — дело иное, — сказал Данглар, улыбаясь.

— Полноте, — сказал Бовиль тоном совершенного недоверия, — пять миллионов этому господину, что сейчас вышел и поклонился мне, будто был со мною знаком?

— Быть может, он вас и знает, хотя вы его не знаете; господин де Монте Кристо знает всех.

— Пять миллионов!

— Вот его расписка. Верьте собственным глазам. — Господин де Бовиль взял бумагу, протянутую ему Дангларом, и прочёл:

«Получено от барона Данглара пять миллионов сто тысяч франков, каковые дом Томсон и Френч в Риме обязуется возместить по первому требованию».

— Это и вправду так, — сказал господин де Бовиль.

— Знаете вы дом Томсон и Френч?

— Да, мне однажды доводилось иметь с ним дело на двести тысяч франков; но с тех пор я о нём ничего не слыхал.

— Это один из лучших домов Европы, — сказал Данглар, небрежно бросая расписку на стол.

— И у вас одного он держал пять миллионов! Да этот граф де Монте Кристо, должно быть, набоб?

— По правде сказать, я и сам не знаю, кто он таков; у него три неограниченных кредита — один у меня, один у Ротшильда, один у Лаффита; и, как видите, — прибавил он небрежно, — он оказал мне предпочтение, оставив у меня сто тысяч франков.

Господин де Бовиль выказал признаки необычайного восхищения.

— Мне надобно посетить его, — сказал он, — и добиться от него какого-нибудь благочестивого пожертвования.

— О, за ним не станется; одни его благодеяния составляют двадцать тысяч франков в месяц.

— Великолепно! Я поставлю ему в пример госпожу де Морсер с сыном.

— Какой пример?

— Они отдали всё своё состояние приютам.

— Какое состояние?

— Своё собственное — покойного господина де Морсера.

— По какой причине?

— Потому что не пожелали пользоваться деньгами, добытыми столь бесчестно.

— На что же им теперь жить?

— Мать удаляется в деревню, а сын поступает на военную службу.

— Признаться, вот это уже щепетильность.

— Я зарегистрировал их дарственную вчера.

— И много ли у них было?

— О, немного — тысяч двенадцать-тринадцать сотен. Но вернёмся к нашим миллионам.

— Извольте, — сказал Данглар самым естественным в мире тоном. — Так вы, стало быть, торопитесь с этими деньгами?

— Да; ибо ревизия нашей кассы назначена на завтра.

— На завтра? Отчего же вы не сказали мне этого раньше? Да это же целый век впереди! В котором часу состоится ревизия?

— В два часа.

— Присылайте в двенадцать, — сказал Данглар, улыбаясь.

Господин де Бовиль ничего не ответил, лишь кивнул головою и взялся за портфель.

— А впрочем, вот что, вы можете поступить и лучше, — сказал Данглар.

— Что вы имеете в виду?

— Расписка господина де Монте Кристо всё равно что деньги; отнесите её к Ротшильду или к Лаффиту, и они тотчас возьмут её у вас.

— Как, хотя она и подлежит оплате в Риме?

— Разумеется; это обойдётся вам всего в пять или шесть тысяч франков учёта.

Сборщик отшатнулся.

— Ma foi! — сказал он. — Нет уж, предпочитаю подождать до завтра. Что за предложение!

— А я было подумал, — сказал Данглар с величайшей дерзостью, — что вам надобно покрыть недостачу?

— Вот как, — сказал сборщик.

— И будь это так, право, стоило бы пойти на некоторую жертву.

— Благодарю вас, нет, сударь.

— Значит, до завтра.

— Да; но уж непременно.

— Ах, вы надо мной смеётесь; присылайте завтра в двенадцать, и банк будет предупреждён.

— Я приду сам.

— Тем лучше, ибо это доставит мне удовольствие вас видеть.

Они обменялись рукопожатием.

— Кстати, — сказал господин де Бовиль, — разве вы не идёте на похороны бедной мадемуазель де Вильфор? Я встретил процессию по дороге сюда.

— Нет, — сказал банкир. — После этой истории с Бенедетто я оказался в довольно смешном положении, а потому держусь в стороне.

— Полноте, вы напрасно. Разве вы были в чём-то виноваты в том деле?

— Послушайте — когда носишь безупречное имя, как я, поневоле становишься чувствителен.

— Вас все жалеют, сударь; и прежде всего мадемуазель Данглар!

— Бедная Эжени! — сказал Данглар. — Знаете ли вы, что она собирается принять монашество?

— Нет.

— Увы, это, к несчастью, слишком верно. На другой день после этого происшествия она решилась покинуть Париж вместе с одной знакомой монахиней; они отправились подыскивать какой-нибудь весьма строгий монастырь в Италии или в Испании.

— О, это ужасно! — и с этим восклицанием господин де Бовиль удалился, выразив отцу живейшее сочувствие. Но едва он вышел, как Данглар с той выразительностью жеста, какую способны оценить лишь те, кто видел Робера Макера в исполнении Фредерика, воскликнул:

— Болван!

Затем, спрятав расписку Монте Кристо в маленький бумажник, он прибавил:

— Что ж, приходите в двенадцать; меня к тому времени и след простынет.

Затем он запер дверь на два оборота ключа, опустошил все ящики стола, собрал около пятидесяти тысяч франков банковыми билетами, сжёг несколько бумаг, другие оставил на виду и принялся писать письмо, которое надписал:

«Госпоже баронессе Данглар».

— Я сам положу его на её стол нынче вечером, — прошептал он. Затем, достав из ящика паспорт, он сказал: — Отлично, он действителен ещё два месяца.