第8章 共17章

 -- ...Мадам Ламоль, мадам Ламоль, мадам Ламоль... Слушайте, слушайте, слушайте...

 -- Да слушаю я, успокойся, -- прошептала Зоя.

 -- ...Все ли у вас благополучно? Не терпите ли бедствия? В чем-либо недостатка? Сегодня в тот же час, как обычно, буду счастлив слышать ваш голос... Волну посылайте той же длины, как обычно... Мадам Ламоль, не удаляйтесь слишком далеко от десяти градусов восточной долготы, сорока градусов северной широты. Не исключена возможность скорой встречи. У нас все в порядке. Дела блестящи. Тот, кому нужно молчать, молчит. Будьте спокойны, счастливы, -- безоблачный путь...

 Зоя сняла наушные трубки. Морщина прорезала ее лоб. Глядя на стрелку хронометра, она проговорила сквозь зубы: "Надоело!" Эти ежедневные радиопризнания в любви ужасно сердили ее. Роллинг не может, не хочет оставить ее в покое... Пойдет на какое угодно преступление в конце концов, только бы позволила ему каждый день хрипеть в микрофон: "...Будьте спокойны, счастливы — безоблачный путь".

56

 После убийств в Вилль-Давре и Фонтенебло и затем бешеной езды с Гариным по залитым лунным светом пустынным шоссейным дорогам в Гавр Зоя и Роллинг больше не встречались. Он стрелял в нее в ту ночь, пытался оскорбить и затих. Кажется, он даже молча плакал тогда, согнувшись в автомобиле.

 В Гавре она села на его яхту "Аризона" и на рассвете вышла в Бискайский залив. В Лиссабоне Зоя получила документы и бумаги на имя мадам Ламоль — она становилась владелицей одной из самых роскошных на Западе яхт. Из Лиссабона пошли в Средиземное море, и там "Аризона" крейсировала у берегов Италии, держась десяти градусов восточной долготы, сорока градусов северной широты.

 Немедленно была установлена связь между яхтой и частной радиостанцией Роллинга в Медоне под Парижем. Капитан Янсен докладывал Роллингу обо всех подробностях путешествия. Роллинг ежедневно вызывал Зою. Она каждый вечер докладывала ему о своих "настроениях". В этом однообразии прошло дней десять, и вот аппараты "Аризоны", щупавшие пространство, приняли короткие волны на непонятном языке. Дали знать Зое, и она услыхала голос, от которого остановилось сердце.

 -- ...Зоя, Зоя, Зоя, Зоя...

 Точно огромная муха о стекло, звенел в наушниках голос Гарина. Он повторял ее имя и затем через некоторые промежутки:

 -- ...Отвечай от часа до трех ночи...

 И опять:

 -- ...Зоя, Зоя, Зоя... Будь осторожна, будь осторожна...

 В ту же ночь над темным морем, над спящей Европой, над древними пепелищами Малой Азии, над равнинами Африки, покрытыми иглами и пылью высохших растений, полетели волны женского голоса:

 -- ...Тому, кто велел отвечать от часа до трех...

 Этот вызов Зоя повторяла много раз. Затем говорила:

 -- ...Хочу тебя видеть. Пусть это неразумно. Назначь любой из итальянских портов... По имени меня не вызывай, узнаю тебя по голосу...

 В ту же ночь, в ту самую минуту, когда Зоя упрямо повторяла вызов, надеясь, что Гарин где-то, -- в Европе, Азии, Африке, -- нащупает волны электромагнитов "Аризоны", за две тысячи километров, в Париже, на ночном столике у двухспальной кровати, где одиноко, уткнув нос в одеяло, спал Роллинг, затрещал телефонный звонок.

 Роллинг, подскочив, схватил трубку. Голос Семенова поспешно проговорил:

 -- Роллинг. Она разговаривает.

 -- С кем?

 -- Плохо слышно, по имени не называет.

 -- Хорошо, продолжайте слушать. Отчет завтра.

 Роллинг положил трубку, снова лег, но сон уже отошел от него.

 Задача была нелегка: среди несущихся ураганом над Европой фокстротов, рекламных воплей, церковных хоралов, отчетов о международной политике, опер, симфоний, биржевых бюллетеней, шуточек знаменитых юмористов — уловить слабый голос Зои.

 День и ночь для этого в Медоне сидел Семенов. Ему удалось перехватить несколько фраз, сказанных голосом Зои. Но и этого было достаточно, чтобы разжечь ревнивое воображение Роллинга.

 Роллинг чувствовал себя отвратительно после ночи в Фонтенебло. Шельга остался жив, -- висел над головой страшной угрозой. С Гариным, которого Роллинг с наслаждением повесил бы на сучке, как негра, был подписан договор. Быть может, Роллинг и заупрямился бы тогда, -- лучше смерть, эшафот, чем союз, -- но волю его сокрушала Зоя. Договариваясь с Гариным, он выигрывал время, и, быть может, сумасшедшая женщина опомнится, раскается, вернется... Роллинг действительно плакал в автомобиле, зажмурясь, молча... Это было черт знает что... Из-за распутной, продажной бабы... Но слезы были солоны и мучительны... Одним из условий договора он поставил длительное путешествие Зои на яхте. (Это было необходимо, чтобы замести следы.) Он надеялся убедить, усовестить, увлечь ее ежедневными беседами по радио. Эта надежда была, пожалуй, глупее слез в автомобиле.

 По условию с Гариным Роллинг немедленно начинал "всеобщее наступление на химическом фронте". В тот день, когда Зоя села в Гавре на "Аризону", Роллинг поездом вернулся в Париж. Он известил полицию о том, что был в Гавре и на обратном пути, ночью, подвергся нападению бандитов (трое, с лицами, обвязанными платками). Они отобрали у него деньги и автомобиль. (Гарин в это время, -- как было условлено, -- пересек с запада на восток Францию, проскочил границу в Люксембурге и в первом попавшемся канале утопил автомобиль Роллинга.)

 "Наступление на химическом фронте" началось. Парижские газеты начали грандиозный переполох. "Загадочная трагедия в Вилль-Давре", "Таинственное нападение на русского в парке Фонтенебло", "Наглое ограбление химического короля", "Американские миллиарды в Европе", "Гибель национальной германской индустрии", "Роллинг или Москва" — все это умно и ловко было запутано в один клубок, который, разумеется, застрял в горле у обывателя — держателя ценностей. Биржа тряслась до основания. Между серых колонн ее, у черных досок, где истерические руки писали, стирали, писали меловые цифры падающих бумаг, мотались, орали обезумевшие люди с глазами, готовыми лопнуть, с губами в коричневой пене.

 Но это гибла плотва, -- все это были шуточки. Крупные промышленники и банки, стиснув зубы, держались за пакеты акций. Их нелегко было повалить даже рогами Роллинга. Для этой наиболее серьезной операции и подготовлялся удар со стороны Гарина.

 Гарин "бешеным ходом", как верно угадал Шельга, строил в Германии аппарат по своей модели. Он разъезжал из города в город, заказывая заводам различные части. Для сношения с Парижем пользовался отделом частных объявлений в кельнской газете. Роллинг в свою очередь помещал в одной из бульварных парижских газет две-три строчки: "Все внимание сосредоточьте на анилине...", "Дорог каждый день, не жалейте денег..." и так далее.

 Гарин отвечал: "Окончу скорее, чем предполагал...", "Место найдено...", "Приступаю...", "Непредвиденная задержка..."

 Роллинг: "Тревожусь, назначьте день..."

 Гарин ответил: "Отсчитайте тридцать пять со дня подписания договора..."

 Приблизительно с этим его сообщением совпала ночная телефонограмма Роллингу от Семенова. Роллинг пришел в ярость, -- его водили за нос. Тайные сношения с "Аризоной", помимо всего, были опасны. Но Роллинг не выдал себя ни словом, когда на следующий день говорил с мадам Ламоль.

 Теперь, в часы бессонниц, Роллинг стал "продумывать" заново свою "партию" со смертельным врагом. Он нашел ошибки. Гарин оказывался не так уже хорошо защищен. Ошибкой его было согласие на путешествие Зои, -- конец партии для него предрешен. Мат будет сказан на борту "Аризоны".

57

57

 Но на борту "Аризоны" происходило не совсем то, о чем думал Роллинг. Он помнил Зою умной, спокойно-расчетливой, холодной, преданной. Он знал, с какой брезгливостью она относилась к женским слабостям. Он не мог допустить, чтобы долго могло длиться ее увлечение этим нищим бродягой, бандитом Гариным. Хорошая прогулка по Средиземному морю должна прояснить ее ум.

 Зоя действительно была как в бреду, когда в Гавре села на яхту. Несколько дней одиночества среди океана успокоили ее. Она пробуждалась, жила и засыпала среди синего света, блеска воды, под спокойный, как вечность, шум волн. Содрогаясь от омерзения, она вспоминала грязную комнату и оскалившийся, стеклянноглазый труп Ленуара, закипевшую дымную полосу поперек груди Утиного Носа, сырую поляну в Фонтенебло и неожиданные выстрелы Роллинга, точно он убивал бешеную собаку...

 Но все же ум ее не прояснялся, как надеялся Роллинг. Наяву и во сне чудились какие-то дивные острова, мраморные дворцы, уходящие лестницами в океан. Толпы красивых людей, музыка, вьющиеся флаги... И она — повелительница этого фантастического мира...

 Сны и видения в кресле под синим тентом были продолжением разговора с Гариным в Вилль-Давре (за час до убийства). Один на свете человек, Гарин, понял бы ее сейчас. Но с ним были связаны и стеклянные глаза Ленуара и разинутый страшный рот Гастона Утиный Нос.

 Вот почему у Зои остановилось сердце, когда неожиданно в трубку радио забормотал голос Гарина... С тех пор она ежедневно звала его, умоляла, грозила. Она хотела видеть его и боялась. Он чудился ей черным пятном в лазурной чистоте моря и неба... Ей нужно было рассказать ему о снах наяву. Спросить, где же его Оливиновый пояс? Зоя металась по яхте, лишая капитана Янсена и его помощника присутствия духа.

 Гарин отвечал:

 "...Жди. Будет все, что ты захочешь. Только умей хотеть. Желай, сходи с ума — это хорошо. Ты мне нужна такой. Без тебя мое дело мертвое".

 Таково было его последнее радио, точно так же перехваченное Роллингом. Сегодня Зоя ждала ответа на запрос, -- в какой точно день его нужно ждать на яхте? Она вышла на палубу и облокотилась о перила. Яхта едва двигалась. Ветер затих. На востоке поднимались испарения еще невидимой земли, и стоял пепельный столб дыма над Везувием.

 На мостике капитан Янсен опустил руку с биноклем, и Зоя чувствовала, что он, как зачарованный, смотрит на нее. Да и как было ему не смотреть, когда все чудеса неба и воды были сотворены только затем, чтобы ими любовалась мадам Ламоль, -- у перил над молочно-лазурной бездной.

 Невероятным, смешным казалось время, когда за дюжину шелковых чулок, за платье от большого дома, просто за тысячу франков Зоя позволяла слюнявить себя молодчикам с коротенькими пальцами и сизыми щеками... Фу!.. Париж, кабаки, глупые девки, гнусные мужчины, уличная вонь, деньги, деньги, деньги, -- какое убожество... Возня в зловонной яме!..

 Гарин сказал в ту ночь: "Захотите — и будете наместницей бога или черта, что вам больше по вкусу. Вам захочется уничтожать людей, -- иногда в этом бывает потребность, -- ваша власть надо всем человечеством... Такая женщина, как вы, найдет применение сокровищам Оливинового пояса..."

 Зоя думала:

 "Римские императоры обожествляли себя. Наверно, им это доставляло удовольствие. В наше время это тоже не плохое развлечение. На что-нибудь должны пригодиться людишки. Воплощение бога, живая богиня среди фантастического великолепия... Отчего же, -- пресса могла бы подготовить мое обожествление легко и быстро. Миром правит сказочно-прекрасная женщина. Это имело бы несомненный успех. Построить где-нибудь на островах великолепный город для избранных юношей, предполагаемых любовников богини. Появляться, как богиня, среди этих голодных мальчишек, -- недурные эмоции".

 Зоя пожала плечиком и снова посмотрела на капитана:

 -- Подите сюда, Янсен.

 Он подошел, мягко и широко ступая по горячей палубе.

 -- Янсен, вы не думаете, что я сумасшедшая?

 -- Я не думаю этого, мадам Ламоль, и не подумаю, что бы вы мне ни приказали.

 -- Благодарю. Я вас назначаю командором ордена божественной Зои.

 Янсен моргнул светлыми ресницами. Затем взял под козырек. Опустил руку и еще раз моргнул. Зоя засмеялась, и его губы поползли в улыбку.

 -- Янсен, есть возможность осуществить самые несбыточные желания... Все, что может придумать женщина в такой знойный полдень... Но нужно будет бороться...

 -- Есть бороться, -- коротко ответил Янсен.

 -- Сколько узлов делает "Аризона"?

 -- До сорока.

 -- Какие суда могут нагнать ее в открытом море?

 -- Очень немногие...

 -- Быть может, нам придется выдержать длительную погоню.

 -- Прикажете взять полный запас жидкого топлива?

 -- Да. Консервов, пресной воды, шампанского... Капитан Янсен, мы идем на очень опасное предприятие.

 -- Есть идти на опасное предприятие.

 -- Но, слышите, я уверена в победе...

 Склянки пробили половину первого... Зоя вошла в радиотелефонную рубку. Села к аппарату. Она потрогала рычажок радиоприемника. Откуда-то поймались несколько тактов фокстрота.

 Сдвинув брови, она глядела на хронометр. Гарин молчал. Она снова стала двигать рычажок, сдерживая дрожь пальцев.

 ...Незнакомый, медленный голос по-русски проговорил в самое ухо:

 "...Если вам дорога жизнь... в пятницу высадитесь в Неаполе... в гостинице "Сплендид" ждите известий до полудня субботы".

 Это был конец какой-то фразы, отправленной на длине волны четыреста двадцать один, то есть станции, которой все это время пользовался Гарин.

58

58

 Третью ночь подряд в комнате, где лежал Шельга, забывали закрывать ставни. Каждый раз он напоминал об этом сестре-кармелитке. Он внимательно смотрел за тем, чтобы задвижка, соединяющая половинки створчатых ставен, была защелкнута как следует.

 За эти три недели Шельга настолько поправился, что вставал с койки и пересаживался к окну, поближе к пышнолистным ветвям платана, к черным дроздам и радугам над водяной пылью среди газона.

 Отсюда был виден весь больничный садик, обнесенный каменной глухой стеной. В восемнадцатом веке это место принадлежало монастырю, уничтоженному революцией. Монахи не любят любопытных глаз. Стена была высока, и по всему гребню ее поблескивали осколки битого стекла.

 Перелезть через стену можно было, лишь подставив с той стороны лестницу. Улички, граничившие с больницей, были тихие и пустынные, все же фонари там горели настолько ярко и так часто слышались в тишине за стеной шаги полицейских, что вопрос о лестнице отпадал.

 Разумеется, не будь битого стекла на стене, ловкий человек перемахнул бы и без лестницы. Каждое утро Шельга из-за шторы осматривал всю стену до последнего камешка. Опасность грозила только с этой стороны. Человек, посланный Роллингом, вряд ли рискнул бы появиться изнутри гостиницы. Но что убийца так или иначе появится, Шельга не сомневался.

 Он ждал теперь осмотра врача, чтобы выписаться. Об этом было известно. Врач приезжал обычно пять раз в неделю. На этот раз оказалось, что врач заболел. Шельге заявили, что без осмотра старшего врача его не выпишут. Протестовать он даже и не пытался. Он дал знать в советское посольство, чтобы оттуда ему доставляли еду. Больничный суп он выливал в раковину, хлеб бросал дроздам.

 Шельга знал, что Роллинг должен избавиться от единственного свидетеля. Шельга теперь почти не спал, -- так велико было возбуждение. Сестра-кармелитка приносила ему газеты, -- весь день он работал ножницами и изучал вырезки. Хлынову он запретил приходить в больницу. (Вольф был в Германии, на Рейне, где собирал сведения о борьбе Роллинга с Германской анилиновой компанией.)

 Утром, подойдя, как обычно, к окну, Шельга оглядел сад и сейчас же отступил за занавес. Ему стало даже весело. Наконец-то! В саду, с северной стороны, полускрытая липой, к стене была прислонена лестница садовника, верхний конец ее торчал на пол-аршина над осколками стекла.

 Шельга сказал:

 -- Ловко, сволочи!

 Оставалось только ждать. Все было уже обдумано. Правая рука его, хотя и свободная от бинтов, была еще слаба. Левая — в лубках и в гипсе, -- сестра крепко прибинтовала ее к груди. Рука с гипсом весила не меньше пятнадцати фунтов. Это было единственное оружие, которым он мог защищаться.

 На четвертую ночь сестра опять забыла закрыть ставни. Шельга на этот раз не протестовал и с девяти часов притворился спящим. Он слышал, как хлопали в обоих этажах ставни. Его окно опять осталось открытым настежь. Когда погас свет, он соскочил с койки и правой слабой рукой и зубами стал распутывать повязку, державшую левую руку.

 Он останавливался, не дыша вслушивался. Наконец рука повисла свободно. Он мог разогнуть ее до половины. Выглянул в сад, освещенный уличным фонарем, -- лестница стояла на прежнем месте за липой. Он скатал одеяло, сунул под простыню, в полутьме казалось, что на койке лежит человек.

 За окном было тихо, только падали капли. Лиловатое зарево трепетало в тучах над Парижем. Сюда не долетали шумы с бульваров. Неподвижно висела черная ветвь платана.

 Где-то заворчал автомобиль. Шельга насторожился, -- казалось, он слышит, как бьется сердце у птицы, спящей на платановой ветке. Прошло, должно быть, много времени. В саду началось поскрипывание и шуршание, точно деревом терли по известке.

 Шельга отступил к стене за штору. Опустил гипсовую руку. "Кто? Нет, кто? -- подумал он. -- Неужели сам Роллинг?"

 Зашелестели листья, -- встревожился дрозд. Шельга глядел на тускло освещенный из окна паркет, где должна появиться тень человека.

 "Стрелять не будет, -- подумал он, -- надо ждать какой-нибудь дряни, вроде фосгена..." На паркете стала подниматься тень головы в глубоко надвинутой шляпе. Шельга стал отводить руку, чтобы сильнее был удар. Тень выдвинулась по плечи, подняла растопыренные пальцы.

 -- Шельга, товарищ Шельга, -- прошептала тень по-русски, -- это я, не бойтесь...

 Шельга ожидал всего, но только не этих слов, не этого голоса. Невольно он вскрикнул. Выдал себя, и тот человек тотчас одним прыжком перескочил через подоконник. Протянул для защиты обе руки. Это был Гарин.

 -- Вы ожидали нападения, я так и думал, -- торопливо сказал он, -- сегодня в ночь вас должны убить. Мне это невыгодно. Я рискую черт знает чем, я должен вас спасти. Идем, у меня автомобиль.

 Шельга отделился от стены.

 Гарин весело блеснул зубами, увидев все еще отведенную гипсовую руку.

 -- Слушайте, Шельга, ей-богу, я не виноват. Помните наш уговор в Ленинграде? Я играю честно. Неприятностью в Фонтенебло вы обязаны исключительно этой сволочи Роллингу. Можете верить мне, -- идем, дороги секунды...

 Шельга проговорил наконец:

 -- Ладно, вы меня увезете, а потом что?

 -- Я вас спрячу... На небольшое время, не бойтесь. Покуда не получу от Роллинга половины... Вы газеты читаете? Роллингу везет как утопленнику, но он не может честно играть. Сколько вам нужно, Шельга? Говорите первую цифру. Десять, двадцать, пятьдесят миллионов? Я выдам расписку...

 Гарин говорил негромко, торопливо, как в бреду, -- лицо его все дрожало.

 -- Не будьте дураком, Шельга. Вы что, принципиальный, что ли?.. Я предлагаю работать вместе против Роллинга... Ну... Едем...

 Шельга упрямо мотнул головой:

 -- Не хочу. Не поеду.

 -- Все равно — вас убьют.

 -- Посмотрим.

 -- Сиделки, сторожа, администрация, -- все куплено Роллингом. Вас задушат. Я знаю... Сегодняшней ночи вам не пережить... Вы предупредили ваше посольство? Хорошо, хорошо... Посол потребует объяснений. Французское правительство в крайнем случае извинится... Но вам от этого не легче. Роллингу нужно убрать свидетеля... Он не допустит, чтобы вы перешагнули ворота советского посольства...

 -- Сказал — не поеду... Не хочу...

 Гарин передохнул. Оглянулся на окно.

 -- Хорошо. Тогда я вас возьму и без вашего желания. -- Он отступил на шаг, сунул руку в пальто.

 -- То есть как это — без моего желания?

 -- А вот так...

 Гарин, рванув из кармана, вытащил маску с коротким цилиндром противогаза, поспешно приложил ее ко рту, и Шельга не успел крикнуть, -- в лицо ему ударила струя маслянистой жидкости... Мелькнула только рука Гарина, сжимающая резиновую грушу... Шельга захлебнулся душистым, сладким дурманом...

59

59

 -- Есть новости?

 -- Да. Здравствуйте, Вольф.

 -- Я прямо с вокзала, голоден, как в восемнадцатом году.

 -- У вас веселый вид, Вольф. Много узнали?

 -- Кое-что узнал... Будем говорить здесь?

 -- Хорошо, но только быстро.

 Вольф сел рядом с Хлыновым на гранитную скамью у подножия конного памятника Генриху IV, спиной к черным башням Консьержери. Внизу, там, где остров Сите кончался острым мысом, наклонилась к воде плакучая ветла. Здесь некогда корчились на кострах рыцари ордена Тамплиеров. Вдали, за десятками мостов, отраженных в реке, садилось солнце в пыльно-оранжевое сияние. На набережных, на железных баржах с песком сидели с удочками французы, добрые буржуа, разоренные инфляцией, Роллингом и мировой войной. На левом берегу, на гранитном парапете набережной, далеко, до самого министерства иностранных дел, скучали под вечерним солнцем букинисты у никому уже больше в этом городе не нужных книг.

 Здесь доживал век старый Париж. Еще бродили около книг на набережной, около клеток с птицами, около унылых рыболовов пожилые личности со склерозными глазами, с усами, закрывающими рот, в разлетайках, в старых соломенных шляпах... Когда-то это был их город... Вон там, черт возьми, в Консьержери ревел Дантон, точно бык, которого волокут на бойню. Вон там, направо, за графитовыми крышами Лувра, где в мареве стоят сады Тюильри, -- там были жаркие дела, когда вдоль улицы Риволи визжала картечь генерала Галифе. Ах, сколько золота было у Франции! Каждый камень здесь, -- если уметь слушать, -- расскажет о великом прошлом. И вот, -- сам черт не поймет, -- хозяином в этом городе оказался заморское чудовище, Роллинг, -- теперь только и остается доброму буржуа закинуть удочку и сидеть с опущенной головой... Э-хе-хе! О-ля-ля!..

 Раскурив крепкий табак в трубке, Вольф сказал:

 -- Дело обстоит так. Германская анилиновая компания — единственная, которая не идет ни на какие соглашения с американцами. Компания получила двадцать восемь миллионов марок государственной субсидии. Сейчас все усилия Роллинга направлены на то, чтобы повалить германский анилин.

 -- Он играет на понижение? -- спросил Хлынов.

 -- Продает на двадцать восьмое этого месяца анилиновые акции на колоссальные суммы.

 -- Но это очень важные сведения, Вольф.

 -- Да, мы попали на след. Роллинг, видимо, уверен в игре, хотя акции не упали ни на пфенниг, а сегодня уже двадцатое... Вы понимаете, на что единственно он может рассчитывать?

 -- Стало быть, у них все готово?

 -- Я думаю, что аппарат уже установлен.

 -- Где находятся заводы Анилиновой компании?

 -- На Рейне, около Н. Если Роллинг свалит анилин, он будет хозяином всей европейской промышленности. Мы не должны допустить до катастрофы. Наш долг спасти германский анилин. (Хлынов пожал плечом, но промолчал.) Я понимаю: чему быть — то будет. Мы с вами вдвоем не остановим натиска Америки. Но черт его знает, история иногда выкидывает неожиданные фокусы.

 -- Вроде революций?

 -- А хотя бы и так.

 Хлынов взглянул на него с некоторым даже удивлением. Глаза у Вольфа были круглые, желтые, злые.

 -- Вольф, буржуа не станут спасать Европу.

 -- Знаю.

 -- Вот как?

 -- В эту поездку я насмотрелся... Буржуа — французы, немцы, англичане, итальянцы — преступно, слепо, цинично распродают старый мир. Вот чем кончилась культура — аукционом... С молотка!

 Вольф побагровел:

 -- Я обращался к властям, намекал на опасность, просил помочь в розысках Гарина... Я говорил им страшные слова... Мне смеялись в лицо... К черту! Я не из тех, кто отступает...

 -- Вольф, что вы узнали на Рейне?

 -- Я узнал... Анилиновая компания получила от германского правительства крупные военные заказы. Процесс производства на заводах Анилиновой компании в наиболее сейчас опасной стадии. У них там чуть ли не пятьсот тонн тетрила в работе.

 Хлынов быстро поднялся. Трость, на которую он опирался, согнулась. Он снова сел.

 -- В газетах проскользнула заметка о необходимости возможно отдалить рабочие городки от этих проклятых заводов. В Анилиновой компании занято свыше пятидесяти тысяч человек... Газета, поместившая заметку, была оштрафована... Рука Роллинга...

 -- Вольф, мы не можем терять ни одного дня.

 -- Я заказал билеты на одиннадцатичасовой, на сегодня.

 -- Мы едем в Н.?

 -- Думаю, что только там можно найти следы Гарина.

 -- Теперь посмотрите, что мне удалось достать. -- Хлынов вынул из кармана газетные вырезки. -- Третьего дня я был у Шельги... Он передал мне ход своих рассуждений: Роллинг и Гарин должны сноситься между собой...

 -- Разумеется. Ежедневно.

 -- Почтой? Телеграфно? Как вы думаете, Вольф?

 -- Ни в коем случае. Никаких письменных следов.

 -- Тогда — радио?

 -- Чтобы орать на всю Европу... Нет...

 -- Через третье лицо?

 -- Нет... Я понял, -- сказал Вольф, -- ваш Шельга молодчина. Дайте вырезки...

 Он разложил их на коленях и внимательно стал прочитывать подчеркнутое красным:

 "Все внимание сосредоточьте на анилине". "Приступаю". "Место найдено".

 -- "Место найдено", -- прошептал Вольф, -- это газета из К., городок близ Н. ..."Тревожусь, назначьте день", "Отсчитайте тридцать пять со дня подписания договора..." Это могут быть только они. Ночь подписания договора в Фонтенебло — двадцать третьего прошлого месяца. Прибавьте тридцать пять, -- будет двадцать восемь, -- срок продажи акций анилина...

 -- Дальше, дальше, Вольф... "Какие меры вами приняты?" — это из К., спрашивает Гарин. На другой день в парижской газете — ответ Роллинга: "Яхта наготове. Прибывает на третьи сутки. Будет сообщено по радио". А вот — четыре дня назад — спрашивает Роллинг: "Не будет ли виден свет?" Гарин отвечает: "Кругом пустынно. Расстояние пять километров".

 -- Иными словами, аппарат установлен в горах: ударить лучом за пять километров можно только с высокого места. Слушайте, Хлынов, у нас ужасно мало времени. Если взять пять километров за радиус, -- в центре заводы, -- нам нужно обшарить местность не менее тридцати пяти километров в окружности. Есть еще какие-нибудь указания?

 -- Нет. Я только что собирался позвонить Шельге. У него должны быть вырезки за вчерашний и сегодняшний день.

 Вольф поднялся. Было видно, как под одеждой его вздулись мускулы.

 Хлынов предложил позвонить из ближайшего кафе на левом берегу. Вольф пошел через мост так стремительно, что какой-то старичок с цыплячьей шеей в запачканном пиджачке, пропитанном, быть может, одинокими слезами по тем, кого унесла война, затряс головой и долго глядел из-под пыльной шляпы вслед бегущим иностранцам:

 -- О-о! Иностранцы... Когда деньги в кармане, то и толкаются и бегают, как будто бы они дома... О-о... дикари!

 В кафе, стоя у цинкового прилавка, Вольф пил содовую. Ему была видна сквозь стекло телефонной будки спина разговаривающего Хлынова, -- вот у него поднялись плечи, он весь налез на трубку; выпрямился, вышел из будки; лицо его было спокойно, но белое, как маска.

 -- Из больницы ответили, что сегодня ночью Шельга исчез. Приняты все меры к его разысканию... Думаю, что он убит.

60

60

 Трещал хворост в очаге, прокопченном за два столетия, с огромными ржавыми крючьями для колбас и окороков, с двумя каменными святыми по бокам, -- на одном висела светлая шляпа Гарина, на другом засаленный офицерский картуз. У стола, освещенные только огнем очага, сидели четверо. Перед ними — оплетенная бутыль и полные стаканы вина.

 Двое мужчин были одеты по-городскому, -- один скуластый, крепкий, с низким ежиком волос, у другого — длинное, злое лицо. Третий, хозяин фермы, где на кухне сейчас происходило совещание, -- генерал Субботин, -- сидел в одной холщовой грязной рубашке с закатанными рукавами. Начисто обритая кожа на голове его двигалась, толстое лицо с взъерошенными усами побагровело от вина.

 Четвертый, Гарин, в туристском костюме, небрежно водя пальцем по краю стакана, говорил:

 -- Все это очень хорошо... Но я настаиваю, чтобы моему пленнику, хотя он и большевик, не было причинено ни малейшего ущерба. Еда — три раза в день, вино, овощи, фрукты... Через неделю я его забираю от вас... Бельгийская граница?..

 -- Три четверти часа на автомобиле, -- торопливо подавшись вперед, сказал человек с длинным лицом.

 -- Все будет шито-крыто... Я понимаю, господин генерал и господа офицеры, -- Гарин усмехнулся, -- что вы, как дворяне, как беззаветно преданные памяти замученного императора, действуете сейчас исключительно из высших, чисто идейных соображений... Иначе бы я и не обратился к вам за помощью...

 -- Мы здесь все люди общества, -- о чем говорить? -- прохрипел генерал, двинув кожей на черепе.

 -- Условия, повторяю, таковы: за полный пансион пленника я вам плачу тысячу франков в день. Согласны?

 Генерал перекатил налитые глаза в сторону товарищей. Скуластый показал белые зубы, длиннолицый опустил глаза.

 -- Ах, вот что, -- сказал Гарин, -- виноват, господа, -- задаточек...

 Он вынул из револьверного кармана пачку тысячефранковых билетов и бросил ее на стол в лужу вина.

 -- Пожалуйста...

 Генерал крякнул, подвинул к себе пачку, осмотрел, вытер ее о живот и стал считать, сопя волосатыми ноздрями. Товарищи его понемногу стали придвигаться, глаза их поблескивали.

 Гарин сказал, вставая:

 -- Введите пленника.

61

61

 Глаза Шельги были завязаны платком. На плечах накинуто автомобильное кожаное пальто. Он почувствовал тепло, идущее от очага, -- ноги его задрожали. Гарин подставил табурет. Шельга сейчас же сел, уронив на колени гипсовую руку.

 Генерал и оба офицера глядели на него так, что, казалось, дай знак, мигни, -- от человека рожки да ножки останутся. Но Гарин не подал знака. Потрепав Шельгу по колену, сказал весело:

 -- Здесь у вас ни в чем не будет недостатка. Вы у порядочных людей, -- им хорошо заплачено. Через несколько дней я вас освобожу. Товарищ Шельга, дайте честное слово, что вы не будете пытаться бежать, скандалить, привлекать внимание полиции.

 Шельга отрицательно мотнул опущенной головой. Гарин нагнулся к нему:

 -- Иначе трудно будет поручиться за удобство вашего пребывания... Ну, даете?

 Шельга проговорил медленно, негромко:

 -- Даю слово коммуниста... (Сейчас же у генерала бритая кожа на черепе поползла к ушам, офицеры быстро переглянулись, нехорошо усмехнулись.) Даю слово коммуниста, -- убить вас при первой возможности, Гарин... Даю слово отнять у вас аппарат и привезти его в Москву... Даю слово, что двадцать восьмого...

 Гарин не дал ему договорить. Схватил за горло...

 -- Замолчи... идиот!.. Сумасшедший!..

 Обернулся и — повелительно:

 -- Господа офицеры, предупреждаю вас, этот человек очень опасен, у него навязчивая идея...