第18章 共24章

Глава 18

День проходил за днём, неделя за неделей после моего возвращения в Женеву, а я всё не мог собраться с духом, чтобы вновь приняться за работу. Я страшился мести обманутого демона, но не в силах был побороть отвращение к делу, которое мне было предписано. Я понимал, что не смогу создать женское существо, не посвятив вновь несколько месяцев глубоким изысканиям и кропотливому труду. До меня дошли слухи об открытиях, сделанных одним английским учёным, и знакомство с ними было необходимо для успеха моего предприятия; порой я подумывал испросить у отца согласия отправиться с этой целью в Англию, но цеплялся за всякий предлог для отсрочки и медлил сделать первый шаг в деле, безотлагательность которого начинала казаться мне уже не столь неотвратимой. Во мне и вправду произошла перемена: здоровье моё, прежде расстроенное, теперь заметно поправилось, а расположение духа, когда его не омрачало воспоминание о злосчастном обещании, поднималось соразмерно. Отец с радостью замечал эту перемену и обратил свои мысли к тому, как бы лучше искоренить остатки моей меланхолии, которая нет-нет да и возвращалась приступами и всепожирающей чернотой затмевала занимающийся свет. В такие мгновения я искал прибежища в полнейшем уединении. Целые дни я проводил один на озере в маленькой лодке, наблюдая за облаками и слушая плеск волн, безмолвный и безучастный. Но свежий воздух и яркое солнце редко когда не возвращали мне некоторой доли спокойствия, и, воротившись, я встречал приветствия друзей с более готовой улыбкой и более радостным сердцем.

Именно после возвращения с одной из таких прогулок отец, отозвав меня в сторону, обратился ко мне с такими словами:

— Мне отрадно замечать, сын мой, что ты вновь предаёшься прежним удовольствиям и, кажется, приходишь в себя. И всё же ты по-прежнему несчастлив и по-прежнему избегаешь нашего общества. Некоторое время я терялся в догадках о причине этого, но вчера меня осенила одна мысль, и, если она верна, заклинаю тебя признать её. Скрытность в подобном деле была бы не только бесполезна, но навлекла бы на всех нас тройную беду.

Я задрожал всем телом при этом вступлении, а отец продолжал:

— Признаюсь, сын мой, я всегда с надеждой ждал твоего брака с нашей дорогой Элизабет как залога нашего домашнего благополучия и опоры моих преклонных лет. Вы были привязаны друг к другу с самого раннего детства; вы учились вместе и, казалось, по нраву и вкусам вполне подходили один другому. Но столь слепа человеческая опытность, что то, что я считал наилучшими пособниками моему замыслу, могло вконец его разрушить. Быть может, ты смотришь на неё как на сестру, не питая никакого желания сделать её своею женой. Более того, ты мог встретить другую, которую полюбил, и, почитая себя связанным честью с Элизабет, ты, возможно, терзаешься этой борьбой, откуда и та жгучая мука, что тебя, по-видимому, снедает.

— Дорогой отец, успокойся. Я люблю мою кузину нежно и искренне. Я никогда не встречал женщины, которая, подобно Элизабет, возбуждала бы во мне столь горячее восхищение и любовь. Все мои упования и виды на будущее всецело связаны с надеждой на наш союз.

— То, как ты выражаешь свои чувства на сей счёт, дорогой Виктор, доставляет мне больше радости, чем я испытывал за долгое время. Если ты так чувствуешь, мы непременно будем счастливы, как бы нынешние события ни омрачали нас. Но именно это уныние, которое, кажется, столь сильно завладело твоим умом, я и желаю рассеять. Скажи же мне, нет ли у тебя возражений против немедленного заключения брака. Мы были несчастны, и недавние события лишили нас той будничной безмятежности, что подобает моим летам и немощам. Ты моложе; и всё же не думаю, что при твоём достаточном состоянии ранний брак хоть сколько-нибудь помешал бы тем будущим замыслам, полным чести и пользы, которые ты, возможно, себе начертал. Не думай, однако, будто я желаю навязать тебе счастье или будто промедление с твоей стороны причинило бы мне сколько-нибудь серьёзное беспокойство. Истолкуй мои слова прямодушно и ответь мне, заклинаю тебя, с доверием и искренностью.

Я слушал отца в молчании и некоторое время не в силах был предложить никакого ответа. Множество мыслей вихрем проносилось в моём уме, и я силился прийти к какому-нибудь заключению. Увы! Для меня мысль о немедленном союзе с моей Элизабет была полна ужаса и смятения. Я был связан торжественным обещанием, которого ещё не исполнил и не смел нарушить; а нарушь я его — какие только неисчислимые бедствия не нависли бы надо мной и моей преданной семьёй! Мог ли я вступить в празднество, покуда этот смертоносный груз ещё висел у меня на шее, пригибая меня к земле? Я должен был исполнить свой уговор и дать чудовищу удалиться с его подругой, прежде чем позволить себе вкусить радость союза, от которого ожидал покоя.

Я помнил также о необходимости, наложенной на меня, — либо отправиться в Англию, либо вступить в долгую переписку с теми учёными этой страны, чьи знания и открытия были мне совершенно необходимы в моём нынешнем предприятии. Последний способ добыть желаемые сведения был медлителен и неудовлетворителен; к тому же я питал непреодолимое отвращение к самой мысли предаться моему омерзительному труду в отчем доме, среди близких, с которыми я находился в привычном дружеском общении. Я знал, что может произойти тысяча ужасных случайностей, малейшая из которых открыла бы повесть, способную повергнуть в ужас всех, кто со мной связан. Я сознавал также, что нередко буду терять всякое самообладание, всякую способность скрывать те мучительные ощущения, что овладеют мною по мере продвижения моего противоестественного занятия. Мне надлежало удалиться от всех, кого я любил, пока я буду им занят. Однажды начатое, оно скоро было бы завершено, и я мог бы вернуться к семье в мире и счастье. Исполни я своё обещание — и чудовище удалилось бы навсегда. Или (так рисовало мне отрадное воображение) какая-нибудь случайность тем временем погубила бы его и навеки положила бы конец моему рабству.

Эти чувства продиктовали мой ответ отцу. Я выразил желание побывать в Англии, но, утаив истинные причины этой просьбы, облёк свои желания в такое обличье, что оно не возбудило подозрений, и настаивал на своём желании с такой горячностью, что отец легко склонился к согласию. После столь долгого срока поглощающей меланхолии, что по силе и действию своему походила на безумие, он был рад найти, что я способен находить удовольствие в мысли о подобном путешествии, и надеялся, что перемена мест и разнообразные развлечения к моему возвращению вполне возвратят меня самому себе.

Срок моего отсутствия был предоставлен моему собственному выбору; предполагалось несколько месяцев, самое большее — год. Одну отцовскую заботливую предосторожность он всё же принял, дабы обеспечить мне спутника. Не сговорившись предварительно со мной, он вместе с Элизабет устроил так, чтобы Клерваль присоединился ко мне в Страсбурге. Это шло вразрез с уединением, которого я жаждал для исполнения своего дела; но в начале путешествия присутствие друга никак не могло быть помехой, и, поистине, я радовался, что таким образом избавлен буду от многих часов одиноких, доводящих до безумия раздумий. Более того, Анри мог встать между мною и вторжением моего врага. Останься я один, разве не навязывал бы он мне порой своё ненавистное присутствие, чтобы напомнить о моём деле или созерцать его ход?

Итак, я направлялся в Англию, и было условлено, что мой союз с Элизабет свершится тотчас по моём возвращении. Годы отца делали его крайне нетерпимым к отсрочкам. Что до меня, то была одна награда, которую я себе обещал за мои ненавистные труды, — одно утешение за мои беспримерные страдания: то была надежда на тот день, когда, освобождённый от жалкого рабства, я смогу назвать Элизабет своею и забыть прошлое в союзе с нею.

Теперь я стал готовиться к путешествию, но одно чувство преследовало меня, наполняя страхом и тревогой. На время моего отсутствия я оставлял своих близких, не ведавших о существовании их врага и не защищённых от его нападений, тем более что моё отбытие могло его озлобить. Но он ведь обещал следовать за мною, куда бы я ни отправился, — так не последует ли он за мною и в Англию? Это воображение само по себе было ужасно, но и утешительно, поскольку предполагало безопасность моих близких. Меня терзала мысль о возможности того, что случится обратное. Но за всё то время, пока я был рабом своего создания, я позволял себе повиноваться порывам минуты, и нынешние мои ощущения властно внушали мне, что демон последует за мной и избавит мою семью от опасности его козней.

Было это в самом конце сентября, когда я вновь покинул родную страну. Путешествие это было моей собственной затеей, а потому Элизабет согласилась на него, но её наполняла тревога при мысли о том, что вдали от неё меня будут терзать натиски горя и печали. Именно её заботам был я обязан спутником в лице Клерваля, — и всё же мужчина слеп к тысяче мельчайших обстоятельств, которые вызывают неусыпное внимание женщины. Ей хотелось умолять меня ускорить возвращение; тысяча противоборствующих чувств сделала её немой, когда она прощалась со мной, безмолвная, со слезами на глазах.

Я бросился в карету, которая должна была меня увезти, едва сознавая, куда я еду, и безразличный к тому, что творилось вокруг. Я вспомнил лишь — и вспомнил с горькой мукой — распорядиться, чтобы мои химические приборы уложили и взяли со мной. Полный мрачных видений, я проезжал через множество прекрасных и величавых мест, но взор мой был неподвижен и невнимателен. Я мог думать лишь о цели моих странствий и о деле, которому предстояло занять меня, покуда они длятся.

После нескольких дней, проведённых в вялой праздности, за которые я преодолел многие лиги, я прибыл в Страсбург, где два дня прождал Клерваля. Он приехал. Увы, как велика была разница между нами! Он был чуток ко всякой новой картине, ликовал, видя красоты заходящего солнца, и радовался ещё больше, когда видел, как оно восходит и начинает новый день. Он указывал мне на переменчивые краски ландшафта и на облики неба. «Вот что значит жить, — восклицал он. — Вот теперь я наслаждаюсь бытием! Но ты, дорогой Франкенштейн, отчего же ты уныл и печален!» И правда, я был поглощён мрачными думами и не видел ни нисхождения вечерней звезды, ни золотого восхода, отражённого в Рейне. И тебе, друг мой, куда занятнее был бы дневник Клерваля, который взирал на пейзаж оком чувства и восторга, нежели слушать мои раздумья. Я, жалкий несчастливец, преследуемый проклятием, что закрыло всякий доступ к радости.

Мы условились спуститься по Рейну на лодке от Страсбурга до Роттердама, откуда могли сесть на корабль до Лондона. Во время этого плавания мы миновали множество островков, поросших ивами, и повидали несколько прекрасных городов. Мы провели день в Мангейме, а на пятый день после отбытия из Страсбурга прибыли в Майнц. Течение Рейна ниже Майнца становится куда живописнее. Река стремительно спускается и вьётся между холмами, невысокими, но крутыми и прекрасных очертаний. Мы видели множество разрушенных замков, стоящих на краю обрывов, окружённых чёрными лесами, высокими и неприступными. Эта часть Рейна и вправду являет собою на редкость пёстрый ландшафт. В одном месте перед тобою предстают суровые холмы, разрушенные замки, нависшие над грозными пропастями, и тёмный Рейн, бурлящий внизу; а за внезапным поворотом мыса взору открываются цветущие виноградники с зелёными покатыми берегами, извилистая река и людные города.

Мы путешествовали в пору сбора винограда и слышали песни работников, скользя вниз по течению. Даже я, подавленный духом, с чувствами, беспрестанно волнуемыми мрачными помыслами, — даже я был доволен. Я лежал на дне лодки и, глядя на безоблачное синее небо, словно впивал в себя безмятежность, которой давно был чужд. И если таковы были мои ощущения, кто опишет чувства Анри? Он ощущал себя перенесённым в волшебную страну и вкушал счастье, редко доступное человеку. «Я видел, — говорил он, — прекраснейшие уголки моей родной страны; я побывал на озёрах Люцернском и Ури, где снежные горы почти отвесно спускаются к воде, отбрасывая чёрные и непроницаемые тени, что придавали бы всему угрюмый и скорбный вид, если бы не зеленейшие острова, отрадные для глаза своим весёлым обликом; я видел это озеро, взволнованное бурей, когда ветер вздымал водяные вихри и давал понять, каков должен быть смерч на великом океане; и волны в ярости бьются об основание горы, где священник и его возлюбленная были погребены под лавиной и где, как говорят, их предсмертные голоса и поныне слышны в затишьях ночного ветра; я видел горы Вале и кантон Во; но эта страна, Виктор, нравится мне более всех тех чудес. Горы Швейцарии величественнее и удивительнее, но в берегах этой божественной реки есть очарование, равного которому я прежде не видывал. Взгляни на тот замок, что навис над вон тем обрывом; и на тот, что на острове, почти скрытый в листве этих прелестных деревьев; а вот и та ватага работников, выходящая из виноградников; и та деревушка, наполовину спрятанная в лощине горы. О, право, дух, что обитает здесь и хранит это место, наделён душою, более созвучной человеку, чем те, кто громоздит ледники или удаляется на неприступные вершины гор нашего края».

Клерваль! Возлюбленный друг! Даже теперь мне отрадно заносить на бумагу твои слова и останавливаться на хвале, которой ты столь заслуживаешь. Он был существом, созданным в «самой поэзии природы». Его буйное и восторженное воображение смирялось чуткостью его сердца. Душа его переполнялась пылкими привязанностями, а дружба его была той преданной и дивной природы, какую люди светского склада учат нас искать лишь в воображении. Но даже человеческого сочувствия было недостаточно, чтобы насытить его жадный ум. Картины внешней природы, на которые другие взирают лишь с восхищением, он любил с жаром:

——Шумящий водопад Преследовал его, как страсть; утёс высокий, Гора, и дол, и лес, глубокий и угрюмый, Их краски и черты рождали в нём Влеченье; чувство и любовь, Не знавшую нужды в отдалённом чаре, Что мыслью придаётся, ни в участье, Заимствованном не у глаз.

[Вордсворт, «Тинтернское аббатство».]

А где он ныне пребывает? Ужели это кроткое и милое существо потеряно навеки? Ужели этот ум, столь исполненный идей, воображений причудливых и великолепных, что творил целый мир, чьё бытие зависело от жизни его создателя, — ужели этот ум погиб? Ужели он существует ныне лишь в моей памяти? Нет, это не так; твой облик, столь дивно сотворённый и сиявший красотою, истлел, но дух твой всё ещё навещает и утешает твоего несчастного друга.

Прости этот излив скорби; эти бессильные слова — лишь скудная дань беспримерному достоинству Анри, но они умиротворяют моё сердце, переполненное мукой, которую рождает память о нём. Я продолжу свой рассказ.

За Кёльном мы спустились на равнины Голландии; и мы решили остаток пути проделать на почтовых, ибо ветер был встречный, а течение реки слишком слабым, чтобы нам пособить.

Наше путешествие здесь утратило прелесть, порождаемую прекрасными пейзажами, но через несколько дней мы прибыли в Роттердам, откуда морем направились в Англию. Ясным утром, в последние дни декабря, я впервые увидел белые скалы Британии. Берега Темзы являли новую картину; они были плоски, но плодородны, и почти каждый город был отмечен памятью о какой-нибудь истории. Мы видели форт Тилбери и вспоминали Испанскую Армаду, Грейвзенд, Вулидж и Гринвич — места, о которых я слышал даже у себя на родине.

Наконец мы увидели бесчисленные шпили Лондона, собор Святого Павла, вздымавшийся надо всеми, и Тауэр, прославленный в английской истории.