第11章 共24章

Глава 11

Мне стоит немалого труда восстановить в памяти самое начало моего существования; все события той поры представляются мне смутными и неясными. Странное множество ощущений разом овладело мною, и я видел, осязал, слышал и обонял в одно и то же время; и прошло, поистине, немало времени, прежде чем я научился отличать действия моих различных чувств. Мало-помалу, как я помню, всё более сильный свет стал давить на мои нервы, так что я вынужден был закрыть глаза. Тогда меня окутала тьма и встревожила меня, но едва я это почувствовал, как, открыв, надо полагать, глаза, снова оказался залит хлынувшим на меня светом. Я шёл и, кажется, спускался, но вскоре обнаружил великую перемену в своих ощущениях. Прежде меня окружали тёмные и непроницаемые тела, недоступные ни осязанию моему, ни зрению; теперь же я нашёл, что могу свободно брести дальше, не встречая препятствий, каких я не мог бы одолеть или обойти. Свет становился для меня всё более и более гнетущим, а жар утомлял меня по мере ходьбы, и я стал искать места, где мог бы укрыться в тени. То был лес близ Ингольштадта; и здесь я лёг у ручья, отдыхая от усталости, пока не почувствовал мучений голода и жажды. Это вывело меня из моего почти дремотного состояния, и я поел ягод, которые нашёл висящими на деревьях или лежащими на земле. Я утолил жажду у ручья и, улёгшись, был сражён сном.

Была тьма, когда я пробудился; я почувствовал также холод и был словно бы напуган, как бы инстинктивно, найдя себя таким одиноким и покинутым. Прежде чем покинуть твоё жилище, ощутив холод, я укрылся какой-то одеждой, но её было недостаточно, чтобы защитить меня от ночной росы. Я был жалким, беспомощным, несчастным созданием; я ничего не знал и не мог ничего различить; но, чувствуя, как со всех сторон вторгается в меня боль, я сел и заплакал.

Вскоре нежный свет тихо разлился по небесам и дал мне ощущение отрады. Я вскочил и увидел лучезарный образ, восходящий из-за деревьев. [Луна.] Я взирал на него с некоторым изумлением. Он двигался медленно, но освещал мне путь, и я снова отправился на поиски ягод. Мне всё ещё было холодно, когда под одним из деревьев я нашёл огромный плащ, которым укрылся и сел на землю. Никакие ясные мысли не занимали мой ум; всё было смутно. Я ощущал свет, и голод, и жажду, и тьму; бесчисленные звуки звенели в моих ушах, и со всех сторон меня приветствовали разные запахи; единственным предметом, который я мог различить, была яркая луна, и я с наслаждением устремил на неё свои глаза.

Прошло несколько смен дня и ночи, и ночное светило сильно уменьшилось, когда я начал отличать свои ощущения одно от другого. Мало-помалу я стал ясно видеть прозрачный ручей, дававший мне питьё, и деревья, укрывавшие меня своею листвой. Я был в восторге, когда впервые обнаружил, что приятный звук, часто ласкавший мой слух, исходит из горлышек маленьких крылатых созданий, которые нередко застили мне свет. Я стал также с большей точностью наблюдать окружавшие меня формы и постигать пределы сияющего свода света, простёртого надо мной шатром. Порою я пытался подражать приятным песням птиц, но не мог. Порою мне хотелось выразить свои ощущения на свой лад, но грубые и нечленораздельные звуки, вырывавшиеся из меня, снова пугали меня и заставляли умолкнуть.

Луна исчезла с ночного неба и вновь, в уменьшенном виде, показалась, а я всё ещё оставался в лесу. Ощущения мои к тому времени стали отчётливыми, и ум мой всякий день получал новые понятия. Глаза мои привыкли к свету и научились воспринимать предметы в их истинных очертаниях; я отличал насекомое от травы и мало-помалу одну траву от другой. Я обнаружил, что воробей издаёт лишь резкие звуки, тогда как звуки дрозда и певчего дрозда сладостны и пленительны.

Однажды, когда меня одолевал холод, я нашёл огонь, оставленный какими-то бродячими нищими, и был охвачен восторгом от исходившего от него тепла. В радости своей я сунул руку в тлеющие угли, но тотчас же выдернул её обратно с криком боли. Как странно, подумал я, что одна и та же причина порождает столь противоположные следствия! Я исследовал вещество огня и, к радости своей, нашёл, что он состоит из дерева. Я быстро собрал несколько ветвей, но они были сырыми и не желали гореть. Это огорчило меня, и я сидел, наблюдая за действием огня. Сырое дерево, которое я положил близ жара, высыхало и само загоралось. Я поразмыслил над этим и, ощупывая различные ветви, открыл причину и принялся собирать большое количество дров, чтобы высушить их и иметь обильный запас огня. Когда настала ночь и принесла с собою сон, я был в величайшем страхе, как бы огонь мой не угас. Я заботливо укрыл его сухим деревом и листьями и положил сверху сырые ветви; а затем, разостлав свой плащ, лёг на землю и погрузился в сон.

Было утро, когда я пробудился, и первою моею заботой было навестить огонь. Я раскрыл его, и лёгкий ветерок быстро раздул его в пламя. Я и это подметил и смастерил себе веер из ветвей, который оживлял угли, когда они почти угасали. Когда снова настала ночь, я с удовольствием обнаружил, что огонь даёт свет так же, как и тепло, и что открытие этой стихии полезно мне в пропитании, ибо я нашёл, что часть отбросов, оставленных путниками, была поджарена и на вкус куда более приятна, нежели ягоды, которые я собирал с деревьев. Посему я попытался готовить свою пищу таким же образом, кладя её на тлеющие угли. Я обнаружил, что ягоды от этого портятся, а орехи и коренья весьма улучшаются.

Пища, однако, стала скудеть, и я нередко проводил целый день в тщетных поисках нескольких желудей, чтобы утишить муки голода. Обнаружив это, я решился покинуть место, где обитал доселе, и искать такое, где немногие мои нужды удовлетворялись бы легче. При этом переселении я чрезвычайно сокрушался об утрате огня, добытого мною случайно, и не знал, как воспроизвести его. Я отдал несколько часов серьёзному размышлению над этой трудностью, но вынужден был оставить всякую попытку возместить эту потерю и, закутавшись в свой плащ, направился через лес к заходящему солнцу. Три дня провёл я в этих скитаниях и наконец вышел на открытую местность. Прошлою ночью выпало много снегу, и поля были одного ровного белого цвета; вид был безотрадный, и я чувствовал, как ноги мои стынут от холодного влажного покрова, устилавшего землю.

Было около семи часов утра, и я жаждал раздобыть пищу и кров; наконец я приметил на возвышении маленькую хижину, выстроенную, без сомнения, для удобства какого-нибудь пастуха. Это было для меня новое зрелище, и я с великим любопытством осмотрел строение. Найдя дверь открытой, я вошёл. Внутри сидел старик подле огня, над которым готовил себе завтрак. Он обернулся, заслышав шум, и, завидев меня, громко вскрикнул и, выбежав из хижины, помчался через поля с проворством, на какое его дряхлое тело едва ли казалось способным. Его облик, непохожий ни на один из виденных мною прежде, и его бегство несколько удивили меня. Но я был очарован видом хижины; сюда не могли проникнуть ни снег, ни дождь; земля была сухою; и хижина показалась мне тогда столь же изысканным и божественным убежищем, каким предстал Пандемониум демонам ада после их мучений в озере огня. Я жадно пожрал остатки пастушьего завтрака, состоявшего из хлеба, сыра, молока и вина; последнее, впрочем, мне не понравилось. Затем, сражённый усталостью, я улёгся на солому и заснул.

Был полдень, когда я пробудился, и, прельщённый теплом солнца, ярко сиявшего на белой земле, я решился возобновить свои странствия; и, уложив остатки крестьянского завтрака в найденную мною суму, я двинулся через поля и шёл несколько часов, пока на закате не достиг какой-то деревни. Сколь чудесною она мне показалась! Хижины, более опрятные домики и величавые дома поочерёдно приковывали моё восхищение. Овощи в огородах, молоко и сыр, которые я видел выставленными на окнах иных домиков, возбуждали мой аппетит. В один из лучших я вошёл, но едва я ступил ногою за порог, как дети завизжали, а одна из женщин лишилась чувств. Вся деревня всполошилась; одни бежали, другие нападали на меня, покуда, жестоко избитый камнями и множеством иных метательных снарядов, я не спасся на открытую местность и в страхе не укрылся в убогой лачуге, совершенно голой и являвшей жалкий вид после тех дворцов, что я видел в деревне. Лачуга эта, однако, примыкала к домику опрятного и приятного вида, но после недавно столь дорого купленного опыта я не осмелился войти в него. Моё прибежище было сложено из дерева, но столь низкое, что я с трудом мог сидеть в нём выпрямившись. Ни на что дерево не было положено на землю, служившую полом, но она была суха; и хотя ветер проникал внутрь сквозь бесчисленные щели, я нашёл лачугу приятным убежищем от снега и дождя.

Итак, сюда я отступил и улёгся, счастливый тем, что нашёл кров, сколь бы жалким он ни был, от суровости времени года и ещё более — от жестокости человека. Как только забрезжило утро, я выполз из своей конуры, дабы осмотреть соседний домик и понять, могу ли я остаться в найденном мною жилище. Лачуга была расположена у задней стены домика, и с открытых сторон её обступали свиной хлев и чистая лужица воды. Одна сторона была открытою, и через неё-то я и вполз внутрь; но теперь я завалил камнями и деревом всякую щель, через которую меня можно было бы приметить, — но так, чтобы при случае сдвинуть их и выбраться наружу; весь свет, каким я располагал, проникал через хлев, и его мне было довольно.

Устроив таким образом своё жилище и устлав его чистой соломой, я удалился, ибо увидел вдали фигуру человека и слишком хорошо помнил обхождение прошлой ночи, чтобы вверять себя его власти. Однако прежде я обеспечил себе пропитание на тот день караваем грубого хлеба, который я стащил, и чашкой, из которой мне сподручнее было пить, нежели из горсти, чистую воду, что текла подле моего убежища. Пол был немного приподнят, так что оставался совершенно сухим, а по соседству с трубой домика было в нём и сносно тепло.

Обеспечив себя таким образом, я решился поселиться в этой лачуге, покуда не случится нечто, что могло бы переменить моё решение. То был поистине рай в сравнении с угрюмым лесом, моим прежним жилищем, роняющими дождь ветвями и сырою землёю. Я с удовольствием съел свой завтрак и уже собирался отодвинуть доску, чтобы раздобыть себе немного воды, как вдруг услышал шаги и, поглядев в маленькую щель, увидел юное создание, проходившее перед моей лачугой с ведром на голове. Девушка была молода и кроткого нрава, непохожая на то, какими я впоследствии нашёл поселянок и служанок с ферм. Однако одета она была бедно — грубая синяя юбка и полотняная кофта составляли всё её одеяние; светлые волосы её были заплетены, но ничем не украшены: вид у неё был терпеливый, но печальный. Я потерял её из виду, и минут через четверть часа она вернулась, неся ведро, теперь наполовину наполненное молоком. Пока она шла, видимо тяготясь своею ношей, ей встретился молодой человек, лицо которого выражало ещё более глубокое уныние. Издав несколько звуков с меланхолическим видом, он снял ведро с её головы и сам понёс его к домику. Она последовала за ним, и они скрылись. Вскоре я снова увидел молодого человека — с какими-то орудиями в руках он шёл через поле позади домика; а девушка тоже была занята — то в доме, то во дворе.

Осматривая своё жилище, я обнаружил, что одно из окон домика прежде занимало часть его, но рамы были заделаны деревом. В одном из них была маленькая, почти неприметная щель, сквозь которую едва мог проникнуть глаз. Через эту щель видна была небольшая комната, выбеленная и чистая, но весьма скудно обставленная. В одном углу, подле маленького огня, сидел старик, склонив голову на руки в безутешной позе. Молодая девушка была занята уборкою домика; но вскоре она вынула что-то из ящика, что заняло её руки, и села подле старика, который, взяв какой-то инструмент, начал играть и извлекать звуки более сладостные, чем голос дрозда или соловья. Это было чудесное зрелище даже для меня, жалкого создания, никогда прежде не видавшего ничего прекрасного. Серебристые волосы и благожелательное лицо престарелого поселянина внушили мне благоговение, тогда как нежные повадки девушки пробудили мою любовь. Он играл сладостную скорбную мелодию, которая, как я приметил, исторгла слёзы из глаз его милой спутницы; старик не замечал их, покуда она не зарыдала вслух; тогда он произнёс несколько звуков, и прелестное создание, оставив работу, преклонило колена у его ног. Он поднял её и улыбнулся с такою добротою и любовью, что я ощутил чувства особенного и подавляющего свойства; то была смесь боли и наслаждения, каких я никогда прежде не испытывал ни от голода, ни от холода, ни от тепла, ни от пищи; и я отошёл от окна, не в силах вынести этих чувств.

Вскоре после этого молодой человек вернулся, неся на плечах вязанку дров. Девушка встретила его у двери, помогла снять с него ношу и, внеся часть топлива в домик, положила его в огонь; затем она и юноша отошли в укромный уголок домика, и он показал ей большой каравай и кусок сыра. Она, казалось, была довольна и пошла в сад за кореньями и растениями, которые положила в воду, а потом поставила на огонь. После этого она продолжила свою работу, тогда как молодой человек отправился в сад и, по-видимому, усердно занялся тем, что копал и выдёргивал коренья. Проработав так около часа, молодая женщина присоединилась к нему, и они вместе вошли в домик.

Старик тем временем пребывал в задумчивости, но при появлении своих спутников принял более бодрый вид, и они сели за трапезу. Еда была быстро окончена. Молодая женщина снова занялась уборкою домика, а старик несколько минут прохаживался перед домиком на солнце, опираясь на руку юноши. Ничто не могло превзойти красотою тот контраст, что являли эти два превосходных создания. Один был стар, с серебристыми волосами и лицом, сиявшим благожелательностью и любовью; младший был строен и грациозен сложением, а черты его были вылеплены с тончайшей соразмерностью, однако глаза его и осанка выражали крайнюю печаль и уныние. Старик вернулся в домик, а юноша с орудиями, отличными от тех, что он употреблял поутру, направил свои шаги через поля.

Ночь быстро сомкнулась, но, к крайнему моему удивлению, я обнаружил, что у поселян есть средство продлевать свет посредством свечей, и был в восторге, найдя, что заход солнца не положил конца удовольствию, какое я испытывал, наблюдая за своими человеческими соседями. Вечером молодая девушка и её спутник были заняты различными занятиями, которых я не понимал; а старик снова взял инструмент, издававший те божественные звуки, что очаровали меня поутру. Как только он окончил, юноша принялся не играть, но издавать звуки, которые были однообразны и не походили ни на гармонию инструмента старика, ни на песни птиц; впоследствии я узнал, что он читал вслух, но в ту пору я ничего не ведал о науке слов и букв.

Семейство, побыв так занятым короткое время, погасило огни и удалилось, как я предположил, на покой.