第4章 共25章

Часть II. Глава I. Битва клыков

Именно волчица первой уловила звук человеческих голосов и повизгивание ездовых собак; и именно волчица первой метнулась прочь от загнанного в угол человека, укрывшегося в кольце угасающего огня. Стае жаль было отступиться от добычи, которую она загнала, и она помедлила несколько минут, вслушиваясь, желая удостовериться в звуках, а затем и она сорвалась по следу, проложенному волчицей.

Впереди стаи бежал крупный серый волк — один из нескольких её вожаков. Это он направлял бег стаи по пятам волчицы. Это он предостерегающе рычал на молодых собратьев или полосовал их клыками, когда те честолюбиво пытались его обогнать. И это он ускорил бег, завидев волчицу, что теперь неспешно трусила по снегу.

Она поравнялась с ним, словно это место было ей предназначено, и приняла шаг стаи. Он не рычал на неё и не скалил зубы, когда какой-нибудь её прыжок случайно выносил её вперёд. Напротив, он, казалось, был к ней благосклонен — слишком благосклонен на её вкус, ибо был склонен бежать чересчур близко, а когда он подбегал слишком близко, уже она рычала и скалила зубы. Не гнушалась она порой и резко хватить его за плечо. В такие мгновения он не выказывал гнева. Он лишь отскакивал в сторону и, натянуто, неуклюжими скачками, вырывался вперёд, осанкой и поведением напоминая сконфуженного деревенского ухажёра.

Такова была его единственная забота на бегу стаи; но у неё забот было больше. С другой стороны от неё бежал поджарый старый волк, седой и меченный шрамами множества битв. Он держался всегда справа от неё. Быть может, тому виной было то, что видел он лишь одним глазом — и притом левым. Он тоже был не прочь потеснить её, забирать в её сторону, покуда его рубцеватая морда не касалась её тела, плеча или шеи. Как и напарника слева, она отбивала эти ухаживания зубами; но когда оба принимались за своё разом, её толкали с двух сторон, и ей приходилось, огрызаясь быстрыми выпадами то в одну, то в другую сторону, отгонять обоих поклонников и в то же время не отставать от стаи в прыжке и следить, куда ступают её лапы. В такие мгновения её напарники сверкали зубами и грозно рычали друг на друга через неё. Они могли бы и подраться, но даже ухаживание с его соперничеством ждало своей поры перед куда более настоятельной голодной нуждой стаи.

После каждого отпора, когда старый волк резко отшатывался от острозубого предмета своего вожделения, он натыкался плечом на молодого трёхлетку, что бежал по его слепой правой стороне. Этот молодой волк достиг уже полного роста; и, если брать в расчёт слабое, оголодавшее состояние стаи, он обладал большей, чем в среднем, силой и живостью духа. И всё же он бежал, держа голову вровень с плечом своего одноглазого старшего. Стоило ему отважиться поравняться с волком постарше (что бывало нечасто), как рык и щёлканье зубов возвращали его обратно к плечу. Порой, однако, он осторожно и медленно отставал и втискивался между старым вожаком и волчицей. Это встречало двойной, а то и тройной отпор. Когда она рычала своё недовольство, старый вожак поворачивался к трёхлетке. Порой она поворачивалась вместе с ним. А порой поворачивался и молодой вожак слева.

В такие мгновения, встреченный тремя рядами свирепых зубов, молодой волк резко останавливался, откидываясь на задние лапы, вытянув напряжённые передние, с грозной пастью и вздыбленной шерстью на загривке. Эта заминка впереди бегущей стаи всякий раз вносила смятение и позади. Волки, бежавшие сзади, натыкались на молодого и выражали своё недовольство острыми укусами в его задние ноги и бока. Он сам себе готовил беду, ибо недостаток пищи и вспыльчивый нрав шли рука об руку; но с безграничной верой юности он упорно повторял этот манёвр время от времени, хотя тот ни разу не принёс ему ничего, кроме позора.

Будь у них пища, ухаживания и драки пошли бы полным ходом, и строй стаи распался бы. Но положение стаи было отчаянным. Она отощала от давнего голода. Она бежала медленнее обычного. В хвосте ковыляли слабые — совсем молодые и совсем старые. Впереди шли самые сильные. Но все они больше походили на скелеты, нежели на полнокровных волков. И всё же, за исключением тех, что ковыляли, движения зверей были неутомимы и легки. Их жилистые мышцы казались источником неистощимой энергии. За каждым стальным сокращением мышцы лежало другое такое же стальное сокращение, и другое, и ещё одно, словно им не было конца.

В тот день они пробежали много миль. Бежали они и всю ночь. И следующий день застал их всё ещё в пути. Они бежали по поверхности мёртвого, застывшего мира. Ничто живое не шевелилось. Одни лишь они двигались сквозь безмерное оцепенение. Одни лишь они были живы и искали иное живое, чтобы пожрать его и продолжать жить.

Они пересекли пологие водоразделы и прошли вдоль дюжины малых ручьёв в низменном краю, прежде чем их поиски были вознаграждены. Тогда наткнулись они на лося. Первым им попался крупный бык. Вот было мясо и жизнь, и не хранили его ни таинственные огни, ни летящие языки пламени. Раздвоенные копыта и раскидистые рога были им знакомы, и они бросили на ветер привычные свои терпение и осторожность. Схватка была короткой и жестокой. Огромного быка обложили со всех сторон. Он вспарывал их или раскраивал им черепа меткими ударами своих могучих копыт. Он давил их и ломал о большие свои рога. Он втаптывал их в снег под собою в мечущейся борьбе. Но он был обречён, и рухнул он с волчицей, что свирепо рвала ему горло, и с другими зубами, впившимися в него отовсюду и пожиравшими его заживо ещё прежде, чем стихли его последние судороги или было нанесено последнее его увечье.

Пищи было вдоволь. Бык весил более восьмисот фунтов — целых двадцать фунтов мяса на каждую из сорока с лишним пастей стаи. Но если они умели поститься неимоверно, то и насыщаться умели неимоверно, и вскоре несколько разбросанных костей — вот и всё, что осталось от великолепного живого зверя, что несколько часов назад встал против стаи.

Теперь наступила пора отдыха и сна. С полными желудками среди молодых самцов началась грызня и свары, и продолжалось это те несколько дней, что предшествовали распаду стаи. Голод миновал. Волки очутились теперь в краю, где водилась дичь, и хотя охотились всё ещё стаей, охотились они осмотрительнее, отбивая тяжёлых коров или увечных старых быков от небольших лосиных стад, что попадались им на пути.

Настал день в этой земле изобилия, когда волчья стая раскололась надвое и разошлась в разные стороны. Волчица, молодой вожак слева от неё и одноглазый старик справа повели свою половину стаи вниз к реке Маккензи и дальше на восток, в озёрный край. С каждым днём этот остаток стаи убывал. Пара за парой, самец с самкой, волки уходили. Порой одинокого самца изгоняли острые зубы соперников. В конце концов осталось лишь четверо: волчица, молодой вожак, одноглазый и честолюбивый трёхлеток.

К этому времени волчица уже обзавелась свирепым нравом. Все трое её поклонников носили отметины её зубов. И всё же они никогда не отвечали ей тем же, никогда не защищались. Они подставляли плечо под самые жестокие её укусы и, виляя хвостами и семеня, старались утишить её гнев. Но если к ней они были сама кротость, то друг к другу — сама ярость. Трёхлеток стал слишком честолюбив в своей ярости. Он подстерёг одноглазого старика с его слепой стороны и разодрал ему ухо в клочья. Хотя седой старик и видел лишь одним боком, против юности и силы другого он пустил в ход мудрость долгих лет опыта. Утраченный глаз и рубцеватая морда свидетельствовали о том, какого рода был этот опыт. Он пережил слишком много схваток, чтобы хоть на миг усомниться, что делать.

Битва началась честно, но кончилась нечестно. Как обернулось бы дело — сказать нельзя, ибо третий волк примкнул к старику, и вместе, старый вожак и молодой вожак, они набросились на честолюбивого трёхлетка и принялись его уничтожать. Его обложили с двух сторон беспощадные клыки недавних товарищей. Забыты были дни, когда они охотились вместе, дичь, что они валили, голод, что претерпели. То дело было делом прошлым. Настало дело любви — всегда более суровое и жестокое, чем добыча пищи.

А тем временем волчица, причина всему, довольно уселась на задние лапы и наблюдала. Она была даже рада. Это был её день — а выпадал он нечасто, — когда вздымались загривки, и клык бил о клык или рвал и терзал податливую плоть, и всё это ради обладания ею.

И в деле любви трёхлеток, для которого это было первым таким приключением, отдал свою жизнь. По обе стороны от его тела стояли два его соперника. Они смотрели на волчицу, что сидела, улыбаясь, на снегу. Но старый вожак был мудр, очень мудр — как в любви, так и в битве. Молодой вожак повернул голову, чтобы зализать рану на плече. Изгиб его шеи оказался обращён к сопернику. Своим единственным глазом старик увидел удобный миг. Он метнулся низом и сомкнул клыки. То был долгий, рвущий, да ещё и глубокий укус. Проходя, зубы его вспороли стенку большой шейной вены. Затем он отпрыгнул прочь.

Молодой вожак страшно зарычал, но рык его на середине сорвался в щекочущий кашель. Истекая кровью и кашляя, уже поражённый насмерть, он бросился на старика и дрался, пока жизнь угасала в нём: ноги слабели под ним, дневной свет мерк в его глазах, а удары и прыжки становились всё короче и короче.

И всё это время волчица сидела на задних лапах и улыбалась. Смутно радовала её эта битва, ибо таково было любодействие Дикой Глуши, половая трагедия природного мира, что была трагедией лишь для тех, кто погибал. Для тех же, кто уцелел, то было не трагедией, но осуществлением и свершением.

Когда молодой вожак застыл на снегу и больше не шевелился, Одноглазый подступил к волчице. В повадке его смешались торжество и осторожность. Он явно ожидал отпора и был столь же явно удивлён, когда её зубы не сверкнули на него в гневе. Впервые она встретила его ласково. Она обнюхалась с ним носом и даже снизошла до того, чтобы прыгать вокруг, резвиться и играть с ним совсем по-щенячьи. А он, при всех своих седых годах и умудрённом опыте, вёл себя не менее по-щенячьи, а то и малость глупее.

Уже забыты были поверженные соперники и любовная повесть, красным начертанная на снегу. Забыты — если не считать одного раза, когда старый Одноглазый на миг остановился зализать деревенеющие раны. Тогда-то губы его наполовину скривились в рычании, и шерсть на шее и плечах невольно вздыбилась, а сам он полуприсел для прыжка, судорожно впиваясь когтями в снежную корку, чтобы прочнее упереться. Но в следующий же миг всё это было забыто, ибо он метнулся вслед за волчицей, что кокетливо увлекала его за собой в погоню через лес.

После этого они бежали бок о бок, точно добрые друзья, пришедшие к согласию. Дни шли, а они держались вместе, добывая себе мясо, убивая и поедая его сообща. Спустя время волчица начала беспокоиться. Казалось, она искала что-то, чего не могла найти. Впадины под поваленными деревьями словно манили её, и она подолгу обнюхивала более просторные, заваленные снегом расщелины в скалах и пещеры под нависшими берегами. Старому Одноглазому это было вовсе неинтересно, но он добродушно следовал за нею в её поисках, а когда её обследования в иных местах затягивались необычно долго, он ложился и ждал, пока она будет готова двинуться дальше.

Они не оставались на одном месте, а шли через край, пока снова не вышли к реке Маккензи, вдоль которой медленно спускались, часто сворачивая с неё поохотиться на дичь у малых ручьёв, впадавших в неё, но всякий раз возвращаясь к ней. Порой им попадались другие волки, обыкновенно парами; но ни та, ни другая сторона не выказывала дружелюбия, ни радости встречи, ни желания вернуться к жизни в стае. Несколько раз они натыкались на одиноких волков. То всегда были самцы, и они настойчиво добивались, чтобы примкнуть к Одноглазому и его подруге. Этого он не терпел, и когда она вставала плечом к плечу с ним, ощетинясь и оскалив зубы, притязательные одиночки пятились, поджимали хвост и продолжали свой одинокий путь.

Одной лунной ночью, когда они бежали сквозь тихий лес, Одноглазый вдруг остановился. Морда его поднялась, хвост напрягся, а ноздри раздулись, ловя запах в воздухе. Одну лапу он тоже поднял, на собачий манер. Он не был удовлетворён и продолжал принюхиваться, силясь понять весть, что нёс ему воздух. Одного беспечного вдоха хватило его подруге, и она затрусила дальше, чтобы его ободрить. Хотя он и последовал за ней, но всё ещё сомневался и не мог удержаться от того, чтобы время от времени останавливаться и повнимательнее изучить предостережение.

Она осторожно выбралась к краю большой открытой поляны посреди деревьев. Некоторое время она стояла одна. Затем Одноглазый, крадучись и пригибаясь, весь настороже, каждой шерстинкой источая беспредельную подозрительность, присоединился к ней. Они стояли бок о бок, всматриваясь, вслушиваясь и внюхиваясь.

До их ушей долетали звуки грызни и вознёй дерущихся собак, гортанные окрики мужчин, пронзительные голоса бранящихся женщин, а однажды — тонкий и жалобный плач ребёнка. Кроме огромных тёмных туш кожаных вигвамов, разглядеть удавалось немногое: только языки пламени, то и дело перечёркнутые движением проходящих тел, да дым, медленно поднимавшийся в неподвижном воздухе. Но к их ноздрям стекались бесчисленные запахи индейской стоянки, несущие повесть, по большей части непонятную Одноглазому, но известную волчице до последней подробности.

Её странно взволновало это; она нюхала и нюхала воздух, и наслаждение её росло. А вот старый Одноглазый оставался в сомнении. Он выдал свою тревогу и осторожно двинулся было прочь. Она обернулась и мордой ласково коснулась его шеи, словно успокаивая, а затем снова уставилась на становище. Новая тоска проступила в её глазах — но то была не тоска голода. Её трепетало желание, что гнало её вперёд, поближе к этому огню, туда, где можно было бы огрызаться с собаками и увёртываться от спотыкающихся людских ног.

Одноглазый нетерпеливо переступал рядом с ней; к ней вернулась прежняя тревога, и она вновь ощутила настойчивую нужду отыскать то, что искала. Она повернулась и потрусила обратно в лес, к великому облегчению Одноглазого, который забежал немного вперёд и не сбавлял хода, покуда они не оказались под надёжной сенью деревьев.

Скользя в лунном свете бесшумно, как тени, они набрели на тропу. Обе морды разом опустились к следам на снегу. Следы эти были совсем свежие. Одноглазый осторожно побежал вперёд, подруга — по пятам за ним. Широкие подушечки их лап, распластываясь на снегу, ступали мягко, как бархат. Одноглазый уловил смутное движение белого среди белого. Его скользящий бег был обманчиво быстр, но теперь он рванулся с быстротой, перед которой прежняя казалась ничем. Впереди него скакало то бледное белое пятно, которое он приметил.

Они мчались узким проходом, стиснутым с обеих сторон порослью молодых елей. Сквозь деревья виднелось устье этого прохода, выходившее на залитую луной поляну. Старый Одноглазый стремительно нагонял убегавшее белое пятно. Прыжок за прыжком он приближался. Вот он уже настиг его. Ещё один скачок — и клыки его вонзились бы в добычу. Но этому скачку не суждено было свершиться. Высоко в воздух, прямо вверх, взмыло белое пятно, оказавшееся отбивавшимся зайцем-беляком, который прыгал и скакал, выделывая над ним диковинный танец в воздухе и ни разу не касаясь земли.

Одноглазый отпрянул, всхрапнув от внезапного испуга, потом припал к снегу и, съёжившись, зарычал, грозя этому непонятному, пугающему созданию. Но волчица хладнокровно оттеснила его и прошла вперёд. Мгновение она изготовлялась, а затем прыгнула за пляшущим зайцем. Она тоже взметнулась высоко, но не так высоко, как добыча, и зубы её впустую щёлкнули с металлическим лязгом. Она прыгнула ещё раз, и ещё.

Подруг её медленно распрямился, поднявшись из своего припавшего положения, и следил за ней. Теперь он выказал недовольство её раз за разом сорвавшимися попытками и сам совершил могучий прыжок вверх. Зубы его сомкнулись на зайце, и он повлёк его за собой к земле. Но в тот же миг рядом с ним раздалось подозрительное потрескивание, и его изумлённый глаз увидел, как молодая ёлочка гнётся над ним, чтобы ударить. Челюсти его разжались, выпустив добычу, и он отскочил назад, спасаясь от этой странной напасти, оскалив губы над клыками, рыча горлом, ощетинившись каждым волоском от ярости и страха. И в то же мгновение деревце распрямило свой стройный стан, и заяц снова взвился, приплясывая, в воздух.

Волчица разгневалась. В укор она вонзила клыки в плечо своего супруга; а тот, испуганный, не понимая, что это за новое нападение, огрызнулся свирепо и в ещё большем страхе, распоров ей морду сбоку. То, что он ответил на её укор, было для неё столь же неожиданно, и она с рычащим негодованием набросилась на него. Тогда он осознал свою оплошность и попытался её задобрить. Но она принялась крепко его наказывать, покуда он не оставил всякие попытки её умилостивить и не завертелся кругом, отвернув от неё голову и подставляя её зубам свои плечи.

Тем временем заяц плясал над ними в воздухе. Волчица уселась на снег, а старый Одноглазый, боявшийся теперь свою подругу пуще таинственного деревца, снова прыгнул за зайцем. Опускаясь с ним в зубах, он не сводил глаз с ёлочки. Как и прежде, она последовала за ним к земле. Он пригнулся под нависшим ударом, ощетинившись, но зубы его по-прежнему крепко держали зайца. Однако удар не обрушился. Деревце так и осталось согнутым над ним. Когда он двигался — двигалось и оно, и он рычал на него сквозь стиснутые челюсти; когда он замирал — замирало и оно, и он рассудил, что безопаснее оставаться неподвижным. А тёплая заячья кровь была так вкусна во рту.

Из этого затруднения его выручила подруга. Она отняла у него зайца и, пока деревце угрожающе покачивалось и колыхалось над ней, спокойно отгрызла зайцу голову. Ёлочка тотчас взметнулась вверх и с той поры больше не докучала, оставаясь в чинном отвесном положении, в каком природа и предназначила ей расти. Затем волчица и Одноглазый вдвоём пожрали добычу, что изловило для них таинственное деревце.

Были и другие тропы, и другие проходы, где в воздухе висели зайцы, и волчья чета обшарила их все: волчица шла впереди, а старый Одноглазый следовал за ней и всё примечал, постигая науку грабить силки — знание, которому суждено было сослужить ему добрую службу в грядущие дни.