Зуб, или Как я одной коронкой в богачи вышел

Вот говорят: золотой зуб — это, гражданин, красота и полное тебе богатство во рту. Раскрыл рот — и сияешь, будто у тебя там не зуб, а целый Госбанк. Врут, братцы мои. Я через один золотой зуб в богачи вышел, обратно в бедняки съехал, с соседом рассорился и жене неделю неправду в глаза говорил. А зуб-то был, между нами, не совсем золотой. То есть золотой. Но об этом после.

Началось с того, что заныл у меня сзади коренной. Ныл он подло, с оттяжкой — то отпустит, то как вопьется; будто кто в челюсти шило проворачивает да еще и покуривает при этом, не торопится. Ну, пошел я в поликлинику, седьмой номер, что на углу.

Сижу.

Сижу, значит, в очереди, а рядом гражданин в шарфе, весь белый, стонет. Я на него посмотрел — и мне полегчало. Чужая мука, она, братцы, лучше всякого порошка.

Вызвали. Врачиха, женщина строгая, в очках, повертела мне во рту крючком, поцокала и говорит: зуб, гражданин, спасать поздно, а на месте его поставим вам коронку. Металлическую. Три рубля с копейками.

Три так три. Металл — оно надежно.

Оттяпали мне корень — тут я, врать не стану, немного покричал, но культурно, — сняли мерку, велели прийти через неделю к технику. Пришел. Техник, молодой такой, лохматый, порылся в коробочке, чего-то там пошептал сам с собой, надел мне коронку, пристукнул — сидит как влитая. «Готово, — говорит, — носите на здоровье».

Вышел я на улицу. И тут солнышко из-за трамвая — как блеснет мне в рот! Я в витрину глянул, рот раскрыл пошире. Батюшки. Горит. Желтым горит, как у нэпмана. Я, конечно, понимаю — металл, он всякий блестит. Но чтоб так по-богатому...

Домой я шел уже другим человеком.

В коридоре нашей квартиры (нас там девять семейств, и все друг про дружку все знают наперед) первым мне попался сосед Пал Палыч, счетовод. Человек он был ко мне до того дня прохладный — считал меня, извиняюсь, за мелочь. А тут я ему возьми да и улыбнись во весь рот. Широко. От души.

Пал Палыч так и застыл с чайником.

— Это чего это у вас, — спрашивает, — там сверкает?

— А это, — говорю небрежно, будто о погоде, — золото, Пал Палыч. Коронка. Зубная.

Соврал я не нарочно. Оно само сорвалось, братцы, — язык мой поперед ума выскочил. Уж больно оно красиво звучало: золото. Куда красивей, чем «металл за три рубля с копейками».

И тут, братцы мои, началась у меня новая жизнь.

Пал Палыч меня стал за руку здороваться и величать по имени-отчеству. Соседка с третьей комнаты, Марья Игнатьевна, что раньше на кухне мою кастрюлю с примуса сдвигала без спросу, — теперь свою двигает, а мне место уступает. За столом стали спрашивать моего мнения насчет международного положения. А я и рад — сижу, зубом посверкиваю да рассуждаю, будто профессор.

Жена, правда, косилась. «Откуда, — шепчет ночью, — у тебя, Вася, на золото деньги? Три рубля брал, а вернулся с прииском». Я ей: молчи, женщина, живи культурно. Она замолчала. Но косилась.

А через день подходит ко мне Пал Палыч, мнется и говорит:

— Василий Никанорыч, я к вам, как к человеку состоятельному. Одолжите до получки червонец. Диван прикупить.

Вот тут, братцы, у меня под ребрами и екнуло. Червонца у меня отродясь целиком не водилось. Но отступать — как? Богач я или не богач? Полез я в тумбочку, наскреб, у жены из чулка добавил — дал. С улыбкой золотой дал, а внутри все дрожит.

И вот сижу я вечером счастливый и нищий разом, и стук в дверь. Мальчишка из поликлиники, посыльный.

— Вы, — говорит, — коронку намедни ставили? У техника нашего, у Сени, вышла ошибочка. Он вам по запарке чужую коронку надел. Заказную. Профессору одному из консерватории делали, из настоящего золота. А ваша, стальная, вот она, в коробочке лежит скучает. Велено обменять.

Тишина в комнате настала. Такая, что слышно, как у соседа за стенкой примус вздыхает.

Повели меня наутро обратно. Сеня, красный весь, коронку мою золотую вывинтил — жалко, аж в глазах защипало, — и вкрутил стальную. Серенькую. Честную. За три рубля с копейками.

Вышел я на улицу — а солнце в рот светит, и не горит ничего. Не горит, братцы. Тускло.

Дома Пал Палыч меня в коридоре встретил, поглядел на мой рот пристально, чайником загремел и — мимо. Не поздоровался. И «Никанорыча» с той поры от него я больше не слыхал. А червонец, между прочим, он мне вернул только к весне. Да и то не весь.

Вот и вся история. Ходил я неделю в богачах — а разбогател ровно на один солнечный блик да на одну соседскую улыбку. И то и другое, оказалось, казенное. Профессорское.

Зато зуб теперь не болит. Стальной. Надежный. Только не блестит.

А и не надо. Наблестелся.