Зуб, или Как я на весь трест золотом заулыбался

Есть люди, которые ставят себе золотой зуб, чтоб жевать. А я, братцы мои, по гордыне своей поставил его, чтоб улыбаться.

Разница вроде пустяшная. А через ту разницу я и получку роздал, и должность чуть не потерял, и под конец сам себя разоблачил — при всем собрании, одним неосторожным смехом.

А началось с ерунды. Заболел у меня коренной. Ноет и ноет, будто кто внутри сидит и по стенке пальцем скребет: тут я, дескать, отвори. Пошел я к зубодеру, в кооператив на углу. Дернул он мне этот зуб — р-раз, и в лоток. Гляжу — дырка. Сижу с дыркой, языком в нее лазаю. Неприятно.

И говорит мне доктор — а был он из бывших, в пенсне, с манерами, — говорит так задумчиво:

— Можно, гражданин, коронку. Золотую. Восемь рублей. Оно, конечно, дорого. Зато солидно.

Вот на этом слове я и погорел. На «солидно».

Потому что я, братцы, человек по должности незаметный. Служил я в тресте по учету тары — бочки, ящики, рогожа, шпагат. Тридцать лет одной цифрой к другой цифру приставлял. И никто во мне за тридцать лет солидности не разглядел. А тут — за восемь рублей. Раз — и солидный.

Отдал я восемь рублей. Полтора месяца потом чай без сахару пил и трамвай не брал, пешком в контору топал. Ну да не в сахаре счастье.

Вышел я на улицу — новый человек. Иду и улыбаюсь. Не потому, что весело. А чтоб золото показывалось. Купил, понимаешь, — надо ж, чтоб люди видели. Иначе зачем.

И вот тут, братцы мои, началась моя погибель.

Потому что улыбается человек в тресте по учету тары — это не просто так. Это, извольте видеть, показатель. Раз улыбается, да еще золотом, — значит, откуда-то у него завелось. А откуда у тарного учетчика заводится? Вопрос, граждане, тонкий.

Первым подошел Синицын из расчетного стола. Постоял, полюбовался, как я бумаги подшиваю да рот растягиваю, и говорит по-свойски:

— Слушай, друг. Ты, я вижу, теперь при деньгах. Одолжи до получки червонец. А то у меня, понимаешь, теща.

Я бы отказал. Мне бы отказать. А не могу — золото мешает. Как откажу, когда у меня во рту капитал горит? Скажут: жадный при богатстве. Хуже нет.

Дал я Синицыну червонец. Последний.

За Синицыным — курьер Пантелей. За Пантелеем — барышня из машбюро, на именины брату. За барышней — сам помощник заведующего, товарищ Гвоздев, солидно так, под расписку: «до понедельника, исключительно по-товарищески».

К пятнице я роздал все. И получку, и что за подкладкой на черный день лежало. А улыбаюсь. Потому что перестать улыбаться — это ж признать, что золото не мое, что оно последнее, что я его в долг и в рассрочку. Позор.

Хожу голодный, а сияю.

И дошло, братцы, до начальства.

Вызывает меня заведующий, товарищ Бушуев. Человек серьезный, в скрипучих сапогах. Смотрит на меня поверх бумаг и молчит. Долго. Я на всякий случай улыбнулся.

— Вот, — говорит Бушуев тихо. — Вот оно и видно. Тридцать лет тихий сидел, а теперь золотые зубы вставляем и лыбимся. На какие, интересно, средства? У нас, между прочим, товарищ, инвентаризация тары на носу.

И так это «инвентаризация» сказал, что у меня под ребрами дернуло, будто крючком.

Понял я, братцы: доигрался. Приняли меня за растратчика. За человека, который бочки налево пустил, а прибыток себе в рот вставил.

С той минуты я улыбаться перестал. Ходил по конторе, губы поджамши, как в воду опущенный. Но и это боком вышло! Синицын шепнул барышне: «Видала? Скис наш золотой. Проворовался, видать, вчистую, теперь боится». И стали на меня коситься уже с двух концов: улыбаюсь — вор, не улыбаюсь — попавшийся вор.

А развязка вышла на общем собрании.

Сидим в красном уголке, отчет слушаем про перерасход рогожи. Скучно, братцы, до зевоты. И тут докладчик оговорился: вместо «мешкотара» сказал «мышкотара». Все и прыснули. И я, дурак, забылся — да как расхохочусь во весь рот, от души, впервые за месяц.

И тут товарищ Гвоздев, что напротив сидел, вдруг привстал, вгляделся мне в самую пасть и говорит на весь зал, громко, изумленно:

— Граждане! Да он же оловянный!

Потому что стерлась она, братцы. Позолота-то. Доктор, из бывших, видать, тоже экономил — навел позолоту тонко, для виду, а под ней олово, серое, как ложка в столовке. И за месяц моих непрерывных улыбок все золото начисто и сошло.

Смеялся весь трест. Долго смеялись. Товарищ Бушуев смеялся так, что сапоги скрипели. И, отсмеявшись, вытер глаза и сказал уже добродушно:

— Ну, раз оловянный — значит, свой. Растратчик, брат, олово в рот не вставит. Растратчик — тот с настоящим ходит.

И, знаете, отпустило меня. Долги мне, правда, никто не простил — их я до самой весны отрабатывал. Зато перестали за вора держать.

А зуб я тот с тех пор берегу. Не жую им — боже упаси, стесывается. И не улыбаюсь широко. Так, уголком.

Потому что понял я, братцы, простую вещь. Золото во рту — оно, может, и солидно. Только правды в человеке ровно на ту толщину, на какую его хватило. А стерлось — вот тебе и весь ты, оловянный, при всем честном собрании.