Золотой Шар молчит: последняя запись сталкера Рэдрика Шухарта

— Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный, — сказал я. Вслух сказал, в полный голос, как учил меня Артур минуту назад, перед тем как мясорубка перемолола его в кашу на моих глазах.

И ничего.

Шар висел передо мной — теплый, медный, гладкий, размером с грузовик, и в его боках отражалось мое перекошенное рыло и небо над карьером, серое, как больничная простыня. Он молчал. Он ждал. А я стоял на коленях в грязи, и слова кончились, а желание — настоящее, единственное — так и осталось где-то внутри, застряло, как рыбья кость в глотке.

Счастье для всех. Ишь ты.

А какое оно, счастье-то? Я и не знал никогда. Тридцать с лишним лет прожил, полжизни в Зоне провел, ноги себе чуть не оставил в этой проклятой яме — а спроси меня: чего ты хочешь, Рыжий? — и я хлопаю глазами, как первогодок перед «комариной плешью».

Артур знал. Артур красиво говорил. Мальчишка. Ему бы стихи писать, а не в Зону лезть. И я его привел сюда, знал, что приведу на смерть, знал с самого начала — «Отмычка», так их называют, тех, кого пускают вперед, чтоб проверить дорогу собственными кишками. Я его вел, а сам смотрел ему в спину и думал: сейчас. Вот сейчас. И оно сработало. И теперь его нет, а я есть, и это, значит, и была цена.

Я поднялся. Колени хрустнули.

Подошел ближе. Медь дышала теплом — живым, ласковым, будто печка в доме, где тебя ждут. Я протянул руку. Не коснулся — побоялся. Всю жизнь боялся не того, чего надо, а тут вдруг испугался тепла.

И тогда я подумал про Мартышку.

Про дочку. Про Марию. Она у меня родилась после Зоны — вся в золотистой шерстке, славная, теплая, как вот этот шар, и глазенки умные-умные. А потом шерстка стала гуще, а глаза — темнее и дальше, и она перестала говорить. Совсем. Сидит в углу, качается и молчит, а Гута плачет ночами, а я делаю вид, что сплю. Врачи разводят руками: мутация, наследие Зоны, папаша-сталкер надышался — вот и получите. Расплата за то, что лазил, куда не звали.

Вот про кого надо было. Про Мартышку.

— Слышь, — сказал я шару, уже тихо, без всякого пафоса, по-простому. — Ты это. Ты дочку мою верни. Просто верни, чтоб как все дети. Чтоб говорила «папа». Чтоб бегала. Мне больше ничего не надо, понимаешь? Ни денег, ни ног новых, ничего. Только это.

Шар молчал.

И вдруг я понял — как обухом по темени, — что и это неправильно. Что и это — про меня. Про то, чтобы мне не было больно смотреть на нее. Чтобы мне не стыдно. Чтобы я спал по ночам. Опять я, я, я.

А как надо-то? Как?!

Я заорал. Не помню что. Что-то без слов, звериное, в это медное небо, в этот карьер, в эту сволочную Зону, которая сожрала мой город, моих товарищей, Стервятника Барбриджа с его отгнившими ногами, Кирилла, который умер ни за что, Артура вот только что, — сожрала всех и ничего не дала взамен, кроме барахла, которое умники в институтах вертят так и эдак и все равно ни черта не понимают.

И когда я выкричался, когда сел в грязь и обхватил голову руками, — вот тогда что-то и сдвинулось.

Не снаружи. Внутри.

Я вдруг перестал искать красивые слова. Перестал сочинять. И осталось только одно, голое, стыдное, детское, — то, чего я хотел на самом деле, всегда, с того дня, как впервые перелез через колючку и увидел, как «ведьмин студень» пузырится в подвале.

Пусть все это не зря. Вот и все желание. Пусть весь этот ужас — и Кирилл, и ноги Барбриджа, и молчание Мартышки, и раскатанный по камням Артур — пусть оно окажется не мусором, брошенным на обочине пришельцами, которым мы даже не интересны. Пусть в этом будет смысл. Хоть какой. Хоть на грош.

Я не знаю, произнес ли я это. Может, и не надо было произносить. Может, оно само.

Шар вспыхнул. Тепло стало нестерпимым, медь загудела низко, на самом дне слуха, и мир качнулся — карьер, небо, вывернутые пласты породы поплыли, потекли, как воск. И последнее, что я видел, прежде чем свет залил все, — было лицо. Не мое. Детское. С золотистой шерсткой. И оно улыбалось, и губы шевелились, и я не слышал, но знал, знал наверняка, каждой своей черной сталкерской душой, что оно говорит:

«Папа».

...А потом ничего.

Не знаю, чем все кончилось. Никто не знает. Из карьера в тот день не вышел никто — ни я, ни Артур, само собой. Патруль нашел только следы у самого края да «отмычкину» кепку. Шар стоит, где стоял. Говорят, к нему и сейчас ходят. Ходят и ходят, дурачье, каждый со своим заветным, вымученным, вылизанным до блеска желанием.

А оно не про слова. Слышите вы, кто пойдет после меня? Оно совсем, совсем не про слова.