Знамя, или Как наш отдел от собственной победы отбивался

Девять лет я прослужил в редакции областной газеты «Приокская новь». Сперва корректором, после — в отделе писем. Оклад сто десять рублей, стол у батареи, окно во двор, где круглый год стоял один и тот же грузовик без колес. Жизнь текла ровно. Как остывший чай: вроде и есть, а радости никакой.

И все бы так и текло, кабы не знамя.

Переходящее Красное знамя доставалось отделу, который по итогам квартала выходил в передовики. Два метра бордового бархата, кисти золотые, древко — чисто оглобля. Держал его из года в год отдел информации. Те отчитывались так ловко, что из двух заметок про силос у них выходило четыре достижения и одно встречное обязательство.

А по весне — не знаю уж, как оно вышло, — передовиками объявили нас.

Радовались недолго. Ровно до обеда.

Потому что знамя надо где-то держать.

Отдел писем — это комната в двадцать метров, четыре стола, один шкаф и сейф, в котором с войны лежали чьи-то галоши. Знамя воткнули в угол, между шкафом и вешалкой. Оно заняло угол, половину прохода и все наше будущее.

— Переставьте куда-нибудь, — сказал я.

— Ты что, — ответил завотделом Сопрыкин и даже побледнел. — Это ж святыня. Его трогать нельзя.

Трогать было нельзя, а обходить приходилось. Кисти я задевал плечом раз по сорок на дню. Машинистка Валя повесила на древко авоську с кефиром — Сопрыкин снял ее, как с иконы снимают, и долго смотрел с укоризной. На Валю. На кефир. На меня заодно.

Пыль. Главное — пыль.

Бархат копил ее, как сберкасса проценты. Уборщица тетя Шура обмахивала знамя веником раз в неделю и всякий раз говорила одно и то же:

— Прибрали б вы его, ей-богу. Стоит в углу, как утопленник.

Квартал тянулся. Знамя стояло. А к июню выяснилась вещь неприятная: чтобы знамя отдать, надо проиграть. А проиграть — это, знаете ли, искусство. За проигрыш полагался разбор на летучке, где редактор Гвоздев, человек тихий и оттого страшный, говорил негромко и глядел при этом в окно. После его тихих слов люди месяцами ходили по коридору бочком.

Словом, попались мы, как карась в вершу. Держать знамя — мучение. Отдать — выговор.

И вот тут я проявил, не хвастаясь, известную смекалку.

Я рассудил, что проиграть надо красиво. Чисто. Так, чтоб комар носу не подточил. Отдел писем отчитывался по числу обработанных обращений трудящихся. Я взял да и обработал их честно. Без приписок. Как есть.

Вышло скромно. Даже, прямо скажем, бедно.

Три месяца я ничего не выдумывал. Писал: поступило — столько-то, отвечено — столько-то. Сопрыкин заглядывал в сводку, крякал, но спорить не смел: цифры настоящие, не придерешься.

К октябрю мы с грохотом вылетели на последнее место.

Я ликовал. Тихо, под столом.

Знамя, думаю, уплывет теперь к информации, угол освободится, повешу наконец полку под подшивки. Я и гвозди уже купил. Четыре штуки, по копейке.

И вот летучка. Гвоздев глядит в окно. Молчит минуту. Или две. Потом говорит — тихо, разумеется:

— Отдел писем. Девять месяцев бессменно держал знамя. Девять. Не рвался к показухе, работал скромно, по совести. Пример для всех.

Я похолодел.

— А посему, — говорит Гвоздев, — за многолетнюю, можно сказать, доблесть передать знамя отделу писем на вечное хранение. Навечно.

Зал захлопал. Сопрыкин прослезился. Отдел информации смотрел на нас с черной завистью.

А я сидел и думал про свой угол. Про полку, которой теперь не будет. Про тетю Шуру с веником. Про то, что слово «вечно» — оно, если вдуматься, подлиннее любого квартала.

Знамя стоит у нас и по сей день. Пыль копит. Кисти я задеваю плечом по-прежнему — привык, не считаю. Галоши в сейфе, знамя в углу, грузовик без колес во дворе.

Все на своих местах. Навечно.