Женщина в синем платье с реки Великой

В Пскове река Великая зимой не замерзает у самых стен Крома. Течет черная, дымящаяся, будто под ней кто-то топит печь. Стоишь на мосту у Ольгинской часовни, смотришь вниз — и вода смотрит на тебя в ответ.

Я приехал сюда после развода. Снял квартиру на Октябрьском проспекте, окнами на спуск к реке. Работаю удаленно — правлю чужие тексты, ставлю запятые там, где люди ленятся думать. Скучная жизнь. Мне нравилась.

Лавка была через два дома. «Старина», простенькая вывеска, полустертая. Я заходил туда греться — на улице минус пятнадцать и ветер с реки, который режет, как тупой нож.

Портрет стоял на полу, прислоненный к комоду. Женщина в синем платье. Не красавица в том смысле, как пишут в объявлениях о знакомствах, — лицо чуть асимметричное, нос с горбинкой, губы сжаты. Но было в ней что-то, от чего я замер посреди лавки, как вкопанный дурак.

Она смотрела так, будто знала обо мне все. И жалела меня. И не жалела одновременно.

— Сколько? — спросил я продавщицу, женщину лет семидесяти с руками в чернильных пятнах.

Она назвала цену — смешную. Триста рублей. За холст в такой раме одна рама стоит десять тысяч.

— Задергивайте на ночь занавеску, — сказала она, заворачивая покупку. — Обязательно.

— Занавеску? На картину?

— На картину.

Я, дурак, не спросил зачем. Заплатил, взял, ушел. За спиной хлопнула дверь, и мне показалось — продавщица перекрестилась. Хотя чего только не покажется в пять вечера, когда над Псковом уже темно и снег идет наискось.

Дома я повесил ее в кабинете. Занавеску вешать не стал — глупость какая. Взрослый мужик, редактор, боится картины.

Первую неделю ничего.

Потом я стал замечать: работаю ночью, поднимаю глаза от текста — а она чуть иначе стоит. Плечо развернуто не так. Рука, что лежала на коленях, теперь у горла. Я списывал на усталость, на свет настольной лампы, на что угодно. Псков зимой сводит с ума и без картин.

На десятую ночь я проснулся оттого, что в кабинете горел свет.

Я не зажигал.

Пошел — тапки, халат, сердце стучит где-то в горле, — открыл дверь. Она стояла посреди комнаты. Не портрет. Она. В синем платье, живая, у окна, и смотрела на черную дымящуюся реку внизу.

— Красиво, — сказала она, не оборачиваясь. Голос — низкий, с придыханием, как у женщин на старых пластинках. — Я не видела реку восемьдесят лет. Меня писали летом. С тех пор — только эта комната. Разные комнаты. Разные мужчины.

Я должен был бежать. Ноги приросли к полу.

— Кто вы? — выдавил я.

Она обернулась. Вблизи асимметрия лица делала ее нестерпимо живой — родинка над губой, тень усталости под глазами.

— Меня зовут Вера. Я умерла в блокаду. Не здесь — в Ленинграде. Художник был мой муж. Он написал меня перед войной, а сам… — Она махнула рукой, будто отгоняя восемьдесят лет разом. — Он вложил в холст слишком много. Столько, что я не смогла уйти совсем.

Она шагнула ко мне. Пол не скрипнул. Она не отбрасывала тени — вот что я понял только теперь, задним умом.

— Каждый, кто вешает меня без занавески, — сказала она тихо, — впускает меня. На ночь. И каждый раз я думаю: может, этот. Может, он останется со мной. По ту сторону.

— По какую сторону?

Она улыбнулась. Печально. И протянула руку — тонкую, в синем рукаве.

— Иди сюда. Всего один поцелуй. Ты даже не заметишь, как окажешься там, где я. И тебе не будет больно, обещаю. Там тихо. Там всегда лето. Мы будем смотреть на реку вдвоем.

Я смотрел на ее губы и, видит бог, хотел. Хотел так, что заломило зубы. Одиночество — оно ведь тоже топит, как та вода под мостом.

Но за ее плечом, в раме, я увидел пустоту. Синее платье висело на пустоте. А внизу холста уже проступала фигура — мужчина в халате, редактор, дурак, за секунду до того, как обернуться навсегда.

— Вера, — сказал я. — Я не хочу лета.

Она замерла.

— Все хотят лета.

— А я хочу эту зиму. Эту дурацкую черную реку. Псков. Занавеску, которую забыл повесить.

Что-то в ее лице дрогнуло. Впервые за восемьдесят лет, наверное, кто-то сказал ей «нет» не от страха.

— Тогда, — прошептала она, и голос дрогнул, — задерни занавеску. Сейчас же. Пока я тебя не передумала отпускать.

Я метнулся к окну, сорвал с гардины плед — занавески-то не было, я же дурак, — и набросил на раму. Свет погас сам собой. В темноте я услышал только вздох. Долгий. Как ветер над рекой Великой.

Утром я отнес ее обратно. Продавщица взяла холст молча, кивнула — будто знала, что я вернусь. Денег не отдала.

— Она с вами говорила? — спросила вдруг.

— Да.

— И отпустила?

— Да.

Старуха посмотрела на меня долго-долго. Потом сказала:

— За восемьдесят лет — третий. Первые двое остались.

Теперь я иногда прохожу мимо лавки. Не захожу. Стою на улице, смотрю через стекло, как Вера в синем платье смотрит на дверь. Ждет.

А я иду к мосту у Ольгинской часовни и гляжу вниз, на черную дымящуюся воду. Она смотрит на меня в ответ.

И знаете — я до сих пор не уверен, что сделал правильный выбор. Зима в Пскове длинная. А лето, говорят, всегда там, за рамой.