Зеркало, или Как я всей группе здоровья свой ковер показал

Старости я, братцы мои, не боюсь. Чего ее бояться — она сама придет, не спросится. А боюсь я другого: прослыть человеком отсталым. Вот этого — до дрожи.

Другой мужик в мои годы сидит на лавке, семечки лущит и на прогресс плюет через губу: нам, дескать, и так хорошо, без ваших кнопок. А я не таковский. Я кнопку уважаю. Я в ней, можно сказать, будущее чую.

И вот зимой купил я зеркало.

Не простое — умное. Сорок одна тысяча пятьсот, да еще подписка девятьсот рублей в месяц, будь она неладна. Висит на стене, с меня ростом, черное, гладкое. Пока не включишь — зеркало как зеркало: гляди да бреенную щеку щупай. А нажмешь кнопочку сбоку — и загорается в нем барышня. Анжела. В лосинах. «Здравствуйте, — говорит голосом ласковым, — начнем с разминки шейного отдела».

И начали.

Первую неделю я, признаться, таился. Махал руками по утрам, пока жена в магазин уйдет, — чтоб, значит, без свидетелей, если что не так выйдет. А выходило, прямо скажу, не очень. Нога не та, спина не та, и Анжела эта все приговаривает: «Чувствуем ягодичную мышцу». А я ее, ягодичную, лет, пожалуй, с армии не чувствовал. И где она — тоже позабыл.

Но дело не в этом.

Дело в том, что обнаружил я на другой неделе внизу экрана кнопочку. «Групповое занятие», — написано. Нажал. И батюшки — высыпало в зеркале окошек штук двадцать. И в каждом окошке — человек. Машут. Кто в майке, кто в этом, в костюмчике. И цифры бегут: кто сколько раз присел, кто на каком месте в рейтинге.

Тут, братцы мои, во мне что-то и дернулось. Как поплавок, когда клюет.

Потому что я человек хоть и скромный, а первым быть люблю. Тихо, без афиш, но люблю. И вижу я: висит надо мной некая «Фиалка-62». Триста восемьдесят приседаний. А у меня, срамно сказать, сорок два. И те с остановкой на валидол.

Ну, думаю. Погоди, Фиалка.

И пошло. Встаю в шесть. Майку надел покрепче, треники самые боевые. Анжела командует — а я уж не на Анжелу гляжу, я на Фиалку эту гляжу, на циферку ее поганую. Приседаю так, что сервант звенит. Кот Мурзик — и тот с подоконника съехал, забился под шкаф, оттуда одними глазами на меня смотрит, будто я ума решился.

Жена спрашивает: ты, Паша, с кем воюешь-то?

Ни с кем, говорю. Здоровье поправляю.

А сам — вою. Руками маши, ногой дрыгай, кряхчу на весь дом, да еще и в окошко этим, участникам, нет-нет головой кивну: мол, глядите, старики, как надо. Думал — телевизор. Думал, они-то меня не видят, одни цифры. Для них, рассуждаю, я так — буквы на доске.

И вот в четверг — решительный бой. Фиалка на четырехстах, я на трехстах девяноста. Поднатужился, зажмурился, пошел валить. И до того разошелся, что задел локтем фикус — тот с горшка кувырк, земля по ковру, Мурзик врассыпную, тапок улетел под диван. А я — ничего. Я сквозь землю приседаю. Четыреста один! Обошел! Победа!

Сижу на полу, в земле, счастливый, как не знаю кто.

А наутро выхожу к лифту. И стоит там Клавдия Петровна, с пятого. Солидная женщина, завуч бывшая. Поглядела на меня поверх очков и говорит этак значительно:

— А вы, Павел Палыч, фикус-то, наверное, уж выбросили?

Я оторопел. Какой, спрашиваю, фикус?

— Ну как же. Вчера-то он у вас прямо на коврик и опрокинулся. Мы всей группой ахнули. Анжела еще сказала: «Не отвлекаемся на предметы интерьера».

Тут, братцы мои, у меня под ребрами холодок завелся. Мерзкий.

— Так вы… меня… видите?

— А как же, — говорит Клавдия Петровна ласково. — Камера же. Мы вас, Павел Палыч, две недели смотрим. Вы человек старательный, слова нет. Только, — тут она чуть замялась, — коврик бы вы сменили, что ли. Со свертыми углами. И сервант. Старит он вас, сервант этот.

И пошла себе в лифт.

А я остался.

Вот оно как, думаю. Я-то хотел им силу показать. Прыть. Чтоб, значит, глядели да уважали: вон какой дед, с машиной на «ты», с Фиалкой наравне. А показал я им — ковер. Сервант. Да фикус в полете.

И Фиалка эта, выходит, тоже меня все это время разглядывала. Со всей моей обстановкой.

Теперь, братцы мои, я перед зеркалом не столько руками машу, сколько по углам гляжу: не видать ли где пыли. Коврик свернул, убрал. Сервант простыней завесил — временно. Фикус новый поставил, покрепче. Приседаю теперь лицом к чистой стене, спиной к обстановке.

Зарядка зарядкой. А в люди-то — хоть бы и через зеркало — выходить надо прибранным.