Записка на холодильнике

Когда Ира вернулась из командировки, на холодильнике висела записка на жёлтом стикере: «Не открывай нижний ящик». Почерк был её собственный. Проблема в том, что Ира жила одна и никаких записок перед отъездом не оставляла.

Она стояла в прихожей с чемоданом, держа в руке этот стикер, и пыталась вспомнить. Может, написала перед отъездом и забыла? Может, положила туда что-то скоропортящееся и решила предупредить себя-будущую? Логичное объяснение. Нормальное.

Ира поставила чемодан, разулась, прошла на кухню. Квартира была такой, какой она её оставила три дня назад. Чашка на сушилке. Книга на столе. Шторы задёрнуты. Всё на месте.

Кроме записки.

Она прилепила стикер обратно на холодильник и решила не открывать нижний ящик. Пока. Сначала — душ, чай, разобрать вещи.

В ванной всё было в порядке. На зеркале — ни следов, ни надписей. Ира усмехнулась: откуда такие мысли? Насмотрелась фильмов. Приняла душ, переоделась, вернулась на кухню.

Записка висела на том же месте. Но под ней появилась вторая. Тот же жёлтый стикер, тот же почерк — её почерк, до последней завитушки на букве «д».

«Я серьёзно. Не открывай».

Ира отшатнулась от холодильника. Стояла посреди кухни и слушала тишину. Квартира молчала. Ни шороха, ни скрипа. За окном гудел город — машины, далёкая сирена, ветер.

Она проверила входную дверь. Заперта. Она сама её закрыла, когда вошла. Ключи были только у неё и у мамы, а мама в Краснодаре. Ира обошла квартиру: спальня — пусто, кладовка — пусто, балкон — закрыт изнутри.

Вернулась на кухню.

Три записки. Третья — новая.

«Ты не поймёшь. Просто не открывай».

Руки стали холодными. Ира взяла телефон и набрала подругу Свету.

— Свет, ты не заходила ко мне, пока я была в Питере?
— Нет, а что?
— Ничего. Показалось.

Она не стала рассказывать про записки. Как это объяснить? «Я пишу сама себе записки и не помню»? Это звучит как начало чего-то, к чему Ира была не готова.

Она села за стол напротив холодильника и стала смотреть. Просто смотреть. Минуту. Две. Пять. Холодильник гудел ровно и спокойно. Магниты из разных городов — Прага, Стамбул, Калининград — держали открытки и чеки. И три жёлтых стикера.

Ира моргнула.

Четыре стикера.

Она не видела, как появился четвёртый. Не отводила глаз. Но он был там — ниже остальных, ближе к ручке нижнего ящика.

«Пожалуйста».

Ира встала. Сердце стучало так, что отдавало в виски. Она подошла к холодильнику и потянулась к четвёртому стикеру. Бумага была тёплой. Не комнатной температуры — тёплой, как будто её только что держали в руках.

Она отдёрнула пальцы.

Холодильник гудел.

Ира отступила на шаг. Ещё на шаг. Упёрлась спиной в стену. И медленно опустила глаза на нижний ящик холодильника.

Это был обычный пластиковый ящик для овощей. Прозрачный. Но сейчас через мутный пластик она не могла разглядеть, что внутри. Свет на кухне горел ярко, но ящик был тёмным, непроницаемым, как будто кто-то изнутри закрыл его чёрной тканью.

Нет. Не тканью. Изнутри ящика на неё что-то смотрело. Что-то, заполнившее собой весь объём. Что-то тёмное и плотное, прижавшееся к стенке.

Ира не закричала. Она сделала то, чего делать не следовало. Она присела на корточки и наклонилась ближе.

За мутным пластиком было лицо.

Её лицо.

Те же глаза, тот же нос, та же родинка на левой скуле. Лицо было прижато к стенке изнутри, как будто кто-то пытался рассмотреть что-то снаружи. Глаза были открыты и двигались. Они смотрели на Иру.

И тогда губы по ту сторону пластика шевельнулись. Ира не слышала голоса — ящик был закрыт — но она прочла по губам. Три слова.

«Не открывай. Выйди».

Ира отпрянула. Упала на пол, поднялась, бросилась в прихожую. Схватила ключи, рванула дверь.

На лестничной площадке она столкнулась с соседкой — Валентиной Петровной, семьдесят лет, всегда в халате, всегда с кошкой на руках.

— Ирочка? Что случилось?
— Валентина Петровна, — голос был чужой, хриплый. — Вы видели, чтобы кто-то заходил ко мне?
— Когда?
— За последние три дня. Пока я была в отъезде.

Соседка покачала головой.

— Нет, милая. Никто не заходил. Только ты.
— Что?
— Ну, ты же приходила вчера вечером. Я ещё удивилась — думала, ты до пятницы в командировке. А ты пришла, дверь открыла, зашла. Я тебе крикнула, а ты не ответила.

Ира прижалась к стене.

— Валентина Петровна, я прилетела сегодня. Час назад.

Соседка посмотрела на неё долгим, непонимающим взглядом. Кошка у неё на руках зашипела, выгнув спину, глядя на дверь Ириной квартиры.

— Тогда кто же вчера приходил? — тихо спросила соседка.

Ира посмотрела на свою дверь. Она была приоткрыта. Из квартиры тянуло холодом — тем особенным холодом, который бывает, когда открываешь морозильник в жаркий день.

И в этом холоде она услышала звук. Тихий, пластиковый, скользящий.

Нижний ящик холодильника выдвигался.

***

Ира ночевала у Светы. Утром вернулась за вещами — с подругой, при солнечном свете. Холодильник стоял как ни в чём не бывало. Нижний ящик был пуст. Абсолютно пуст и чист.

Записок не было.

Но на жёлтом блокнотике стикеров, лежавшем на столе, верхний листок был исписан. Её почерком. Одна фраза, повторённая снова и снова, заполнявшая весь листок от края до края, мельчавшая к низу, как будто писавший торопился:

«Она не успела она не успела она не успела она не успела она не успела она не успела она не успела она не успела она не успела она не успела»

Ира продала квартиру через месяц. Новые хозяева ни на что не жаловались.

Но Ира до сих пор не покупает жёлтые стикеры. И холодильник у неё теперь без нижнего ящика. Специально заказала такую модель.

Иногда, засыпая, она думает: записки предупреждали её. Кто-то с её лицом забрался в холодильник и ждал. Ждал, что она откроет.

И ещё она думает о том, что записки — те, тёплые — писала не та, что сидела внутри.

Их писала третья.