Ячейка, или Как я с железным шкафом породнился

Заказал я, братцы мои, термос. Обыкновенный, для рыбалки, шестьсот сорок рублей с копейками — чтоб, значит, чай на зорьке не стыл.

И приходит мне эсэмэска. Ваша, дескать, посылка прибыла в постамат. Ячейка тридцать три. Код — четыре знака.

Постамат — это, кто не в курсе, шкаф. Железный такой, синий, с экраном посередке. Стоит он в предбаннике у «Пятерочки», между кофейным автоматом и объявлением про потерянного кота. Гудит. Мигает. И вид имеет до того самостоятельный, будто не он мне служит, а я ему.

Подхожу. Тыкаю в экран пальцем. Экран думает. Долго думает — с достоинством, как начальник паспортного стола. Наконец пишет: «Введите код». Ввел. «Ячейка открывается». И — тишина.

Ничего не открывается.

Стою. Жду. За спиной уже кто-то подышивает — женщина с коляской, а в коляске существо, которое на меня смотрит с явным осуждением. Тычу еще раз. Экран опять: «Ячейка открывается». И опять — ни звука, ни щелчка, ни движения. Одна ячейка, четырнадцатая, взяла да и сама распахнулась — пустая, будто зевнула. А моя тридцать третья стоит, как крепость, и в ус не дует.

— Мужчина, вы долго? — это сзади. Голос строгий, мужской, из тех, что привыкли, чтоб мир под них подстраивался.

— А я почем знаю, — говорю. — Это не я. Это шкаф.

— Шкаф! — хмыкает голос. — Дергать надо. Все дергать надо, тогда откроется.

Легко ему говорить. Дернул я тридцать третью — крепко дернул, с чувством. Дверца ни в какую. А четырнадцатая, соседка ее, от моего рывка опять распахнулась, зараза, и, кажется, надо мной смеется.

Звоню в поддержку. По номеру, что на боку у шкафа мелким шрифтом. Трубку берет барышня. Не живая — записанная. «Ваш звонок очень важен для нас. Вы девятый в очереди». Девятый, братцы. В очереди к шкафу я живой стою первый, а к барышне записанной — девятый. Такая вот вышла у меня раздвоенность.

Стою с трубкой у уха. Мелодия играет — бодрая, вроде как в лифте. За это время очередь за спиной обросла народом. Уже не одна женщина с коляской, а целый, я извиняюсь, актив: старушка с тележкой, парень в наушниках, и тот, строгий, который про «дергать». Совет держат.

— Это у них проводка, — говорит старушка. — У меня зять на проводке работает, все знаю.

— Какая проводка, тетенька, тут электроника, — это парень, снял один наушник. — Перезагрузить надо. Розетку выдернуть.

— Ты у меня повыдергивай, — вступает строгий. — Там же чужое добро внутри. Народное.

И пошло. Стоят у железного шкафа, спорят о нем, будто у постели больного родственника. А я в середке — с термосом, которого нет, и трубкой, из которой лифтовая музыка.

Минут через десять — или пятнадцать, кто ж их считал — подъезжает наконец курьер. Молодой, на самокате, лицо от ветра свежее. Достает из кармана железку — вроде магнита. Приложил к тридцать третьей. Щелк. Открылась. Голубушка. Открылась, как миленькая.

Вынимает он оттуда коробку. Небольшую, легкую. Подает мне торжественно, обеими руками, будто орден.

— Ваша?

— Моя! — говорю. И такая, братцы, во мне гордость поднялась, будто я эту крепость лично, голыми руками взял. Обернулся на очередь — а они на меня уж не с осуждением смотрят, а вроде как с уважением. Старушка даже кивнула. Победитель, дескать. Шкаф покорил.

Пришел домой герой героем. Супруга спрашивает: чего сияешь? А я ей — так и так, битва была, весь народ на меня смотрел, а я не сдался, термос отвоевал. Ставлю коробку на стол. Режу скотч ножом, с расстановкой, чтоб момент растянуть.

Открываю.

А там тапочки. Женские. Розовые, с помпончиками. Тридцать восьмого размера.

Супруга берет один, вертит.

— Коля, — говорит нежно. — Это не термос.

Спасибо, думаю. Заметила.

Вернулся я к постамату назавтра. Тапочки под мышкой, чек в кармане, лицо мужественное. А там — те же люди. Ей-богу, те же. И старушка с тележкой, и парень в наушниках. Стоят, новую какую-то ячейку обсуждают. Увидели меня — и хором, ласково так:

— А, термосный! Пришел! Ну как, отвоевал свое?

Вот и вышло, братцы мои, что термоса я по сей день не видал. Зато прописался. В том предбаннике меня теперь всякая собака знает. Термосный. Легенда, можно сказать, местного значения.

А тапочки супруга оставила. Оказались, говорит, впору.