Вызов, или Как мой свояк Валентин в блинной при должности состоял

Со свояком Валентином мы родственники скорее по недоразумению. Он женат на сестре моей бывшей жены — связь, которую ни один юрист не возьмется распутать за разумные деньги. Но видимся часто. Чаще, чем хотелось бы обоим.

В тот четверг он зашел за мной сам.

— Идем, — говорит. — Тут на углу блинную открыли. Сетевую. С системой.

Слово «система» Валентин произносил так, как другие произносят «наградили».

Блинная называлась «Румянец». Внутри — светло, пластик под дерево, на стене меню из лампочек. Блин с ветчиной сто сорок, с творогом сто двадцать, чай отдельно. За кассой девушка. По бейджу — Кристина.

Валентин заказал обстоятельно. Долго. Так заказывают не обед, а участок под застройку. Кристина пробила, взяла деньги и протянула ему штуку. Черную. Круглую. С красными огоньками по ободу — вроде шайбы, только важнее.

— Это пейджер, — сказала Кристина. — Завибрирует — подходите за заказом.

Валентин принял шайбу обеими руками.

Я видел, как он менялся. Вот только что стоял у кассы обычный пенсионер в болоньевой куртке, со скидочной картой трех аптек в кармане. И вот — человек при должности. Спина выпрямилась. В глазах появилось то выражение, с каким дежурный по вокзалу смотрит на отправляющийся состав.

Мы сели у окна.

— Положи на стол, — сказал я. — Чего держишь.

— На столе не почувствует, — отрезал Валентин. — Вибрация. Понимать надо.

Он держал шайбу в ладонях, как держат пойманную синицу. Или гранату без чеки — тут уж кому что ближе. Иногда подносил к уху. Слушал. Шайба молчала.

Прошло минут десять. Или пятнадцать. За это время Валентин успел прочитать мне короткую лекцию. О том, что раньше, бывало, кричат на всю столовую: «Третий, ваши сосиски!» — и ты сидишь, краснеешь, как дурак. А теперь — культура. Техника. Тебя лично позовут. Персонально.

— Беззвучно, — сказал он с нежностью. — Понимаешь? Весь зал сидит, а знаю только я.

Тут из кухни вышла Кристина с подносом.

— Заказ двадцать три! — сказала она в зал. — Два с ветчиной, один творог!

Это были наши блины. Я привстал.

— Сиди, — придержал меня Валентин. — У нас аппарат. Аппарат не сработал — значит, не готово.

— Так вот же, несут.

— Мало ли что несут. У меня система.

Кристина постояла с подносом, поискала глазами и поставила тарелки обратно на стойку, под лампу. Лампа рыжая, греет. Греет, да не очень.

Я сидел и смотрел, как от наших блинов перестает идти пар. Пар идет минуты три. Валентин сидел и смотрел на шайбу. Шайба — черная, круглая, исполненная государственного спокойствия — не подавала признаков жизни.

— Валентин. Блины стынут.

— Терпение, — сказал он. — Машина знает лучше.

Прошло еще сколько-то. Кристина раза два глянула на нас как на людей, которые выиграли в лотерею и забыли билет дома.

И вот — зажужжало.

Шайба в руках Валентина затряслась, замигала всеми своими красными огоньками разом, запрыгала по ладоням, как живая. Валентин вскочил. Лицо его сияло.

— Видал?! — крикнул он на всю блинную. — Не обманул! Сработал!

Он шел к стойке победителем. Триумфатором. Человеком, чья вера в технику выдержала испытание и восторжествовала. Нес шайбу перед собой на вытянутых руках — так выносят к публике не то кубок, не то новорожденного.

Блины к тому времени были холодные, как совесть управляющей компании. Творог взялся комком. Ветчина легла на тесто бледно и безнадежно.

Валентин ел с аппетитом.

— Хороша система, — повторял он, жуя резину. — А ты: несут, несут. Нельзя же на живого человека полагаться. Человек соврет — и глазом не моргнет. А прибор — он честный.

Шайбу он отдавать не хотел. Держал до последнего. Кристина дважды напомнила, что пейджер нужно вернуть. Валентин вернул — но потребовал, чтобы она при нем убедилась, что устройство исправно и сдано в целости. Чуть акт приема-передачи не составил.

На улице он был тих и доволен.

— Знаешь, — сказал он, застегивая болонью под горло, — завтра опять зайду. Блины у них, прямо скажем, не ахти.

— А чего зайдешь?

— Так ведь посидеть. При аппарате. — Он помолчал. — Дома-то меня никто не вызывает. А тут — персонально. Беззвучно. И весь зал сидит, а знаю только я.

Я не нашелся, что ответить. Да и нечего было отвечать.

Человеку, которого всю жизнь никто не звал по имени, дали черную гудящую шайбу — и назвали ее вызовом. И он был прав. Это действительно был вызов. Только Валентин понял его чуть шире, чем предполагала сеть «Румянец».