Выхода нет

Сторож при гаражах — это вам не собака на цепи. Это память места. Я тут двадцать лет, я эти боксы знаю наперечет, как пастух знает каждую корову в стаде.

Кооператив наш «Березка» стоит за платформой, в Подмосковье, где кончается поселок и начинается лес. Дачи, электричка, березняк до горизонта. Летом — комары да малина по канавам, зимой — снег до пояса и печки топят, дым столбами. Я в своей будке круглый год: чай из термоса, «Прима», старенький приемник да журнал, куда записываю, кто въехал, кто выехал.

Гаражи — они как люди. У каждого свой характер.

Вон тот, крайний, ржавый — там пенсионер копается в «Москвиче», который не заведется никогда, но копаться в нем — вся его жизнь. Вон тот — там по пятницам «отдыхают», привозят баб, к утру бутылки выкатывают. А вон тот, аккуратный, с новой краской и глухими воротами, — там инженер.

Сергей. С конезавода. Приветливый до того, что аж неловко. Всем поможет, аккумулятор подкинет, домкрат одолжит, конфетой угостит. Ходит в чистой спецовке, руки моет с песком. Только вот работает он по ночам.

Я поначалу думал — ну, бессонница, я и сам такой. Крутит там что-то, лампочка горит, тихо. Но было в его гараже одно, что мне не нравилось. Он копал.

Под боксом у него был погреб — глубокий, я как-то видел, когда он люк не прикрыл. Бетонированный, с лесенкой, уходящий в темноту куда глубже, чем нужно для банок с огурцами. «Овощехранилище, — сказал он мне, поймав мой взгляд, и улыбнулся. — Основательно люблю».

И мальчишки.

К нему ходили пацаны. Лет по двенадцать-четырнадцать, с соседних дач, с платформы. Он показывал им мотоцикл — «Яву», красивую, вишневую. Катал по кооперативу, давал порулить. Мальчишки его обожали. «Дядя Сергей то, дядя Сергей се». Родители спокойны: хороший человек, инженер, при мотоцикле, не пьет.

А пацаны с округи иногда пропадали.

Не часто. Раз в год, раз в два. Уехал на электричке в Москву и не вернулся; ушел на рыбалку — с концами. Милиция искала, разводила руками: подросток, мало ли, сбежал, утонул, попал под поезд. Лес большой. Березняк до горизонта.

В ту ночь я сидел в будке, топил печурку, и по приемнику сквозь треск пел «Сплин». Тоскливо так, на одной ноте: «Выхода нет... выхода нет...» Я слушал и, сам не знаю почему, думал про тот бетонный погреб, что уходит вниз глубже, чем нужно. Про лесенку в темноту.

А днем приезжал мой Витька. Внук. Одиннадцать лет, гостил на даче у свата. Прибежал ко мне, весь сияет:

— Деда, а меня дядя Сергей завтра позвал! В гараж! Мотоцикл разбирать. Сказал — приходи один, без мелюзги, ты уже большой. Секрет покажет. В погребе.

В погребе.

В груди у меня будто оборвалось что-то и ухнуло в тот самый бетонный колодец. Двадцать лет я стерегу эти гаражи. Я память места. И тут вся память разом сложилась в одно.

Почему он работает по ночам. Почему копал так глубоко. Почему у аккуратного, чистого, приветливого инженера всегда наготове конфета и вишневая «Ява». И почему пацаны, что заходили к нему в бокс, потом — не все, но иногда — уезжали на электричке в никуда.

В погреб он звал по одному. Без мелюзги. Только тех, кто уже большой.

Я не спал ту ночь. Сидел, смотрел в окно будки на его гараж — глухие ворота, свежая краска. И около трех там зажегся свет. Внизу, глубоко, сквозь щель у земли пробивалась узкая желтая полоса. Он был там. Работал.

Приемник давно замолчал, а у меня в голове все крутилось одно, на той же тоскливой ноте: выхода нет, выхода нет.

У Витьки — завтра. У того, кто спустится по бетонной лесенке в тот погреб, — выхода не будет.

Я взял из будки монтировку. Тяжелую, холодную. И пошел через темный, скрипучий снегом кооператив — туда, где под глухими воротами горела узкая желтая полоса. Стучать я не собирался.

В конце концов, сторож при гаражах — это память места. А место надо беречь.

Свет в щели мигнул. И погас. Он услышал, как скрипит снег под моими шагами. И ждал — там, внизу, в темноте, у подножия своей лесенки. Терпеливо.

Я взялся за ледяную ручку ворот.