Возврат дня

Окно номер девять открывалось в девять. Логично, издевательски — все равно.

Аркадий Львович пришел к восьми сорока. Не потому что торопился. Просто ночью снова не спалось, а дома оставаться было незачем.

Вчерашний день он хотел вернуть.

Процедура известная. Бланк, паспорт, галочка в графе «согласен на изъятие воспоминаний за указанные сутки». За стеклом — девушка с бейджем «Марина», зевок, штамп. К обеду вчерашнего дня уже не станет. Ни разговора с Верой на кухне, ни ее лица, когда она произнесла слово «онкомаркеры», ни того, как он потом грел и грел один и тот же чайник, забывая, что тот давно вскипел и щелкнул.

Сотрется. А время — «вернется к вам». Так на плакате. Мужичок с песочными часами улыбается во все тридцать два. Ниже, шрифтом, которого никто не читает: «Возвращенные сутки зачисляются на ваш личный срок».

Аркадий читал. Один раз, лет восемь назад. И решил, что это как отчисления в пенсионный: копится где-то на счету, потом пригодится. Живешь дольше. Кто ж откажется-то.

Он возвращал дни семь лет.

По профессии Аркадий Львович оценивал ущерб. Аджастер, если по-модному; оценщик убытков, если по-человечески. Залило соседей снизу — он приезжал, смотрел на вздувшийся ламинат, на бурые карты по обоям, нюхал сырость и говорил цифру. Сгорела баня — цифра. Помялось крыло на парковке у «Пятерочки» — цифра. Он умел глядеть на чужую беду и переводить ее в рубли. Это, между нами, единственное, что он умел по-настоящему хорошо.

Свои дни он оценивал так же. Плохой день? В возврат. Чего добро копить.

Список наберется длинный. День, когда хоронили отца, — Аркадий вернул его на следующее же утро, стоял тогда у окна девять с сухими глазами и удивлялся, чего это соседи по очереди на него косятся. День, когда сын Митя закинул рюкзак в багажник, буркнул «ну пока» и не обернулся — вернул. Три или четыре крупных скандала с Верой — вернул все, поэтому не помнил, из-за чего, собственно, и не мог понять, отчего между ними в последние годы завелась эта корка льда. День, когда терапевт с непроницаемым лицом отправил его на пересдачу анализов, — вернул, еще не зная результата, просто чтоб не носить в себе этот мерзкий холодок под ребрами.

Удобно. Как ластик.

Сегодня он собирался вернуть и вчерашнее. Но перед окном стоял мужик с ребенком на руках, ребенок орал, мужик что-то доказывал Марине про то, что «нельзя вернуть день, если в нем человек умер, что за бред», — и Аркадию сделалось неуютно. Он вышел покурить. Курить бросил в две тысячи девятом, но иногда стоял с незажженной сигаретой, просто чтоб руки были заняты.

В тот же день его отправили на объект.

Потолок. Улица Крайняя, дом одиннадцать, третий этаж. У пожилой женщины протекло перекрытие, обвалился кусок штукатурки прямо над кроватью, страховая просит оценить. Обычное дело. Аркадий поднялся, позвонил, дверь открыла сиделка в халате, махнула рукой — проходите, она вас ждет.

Нина Петровна лежала под пледом, но глаза у нее были ясные. Слишком ясные для восьмидесяти пяти. Она посмотрела на Аркадия так, как таможенник смотрит на человека с одной сумкой ручной клади, и сказала:

— А вы возвращенец.

— Простите?

— Дни сдаете. По лицу видно. У вас лицо гладкое, как у покойника. Не в обиду. У всех, кто сдает, такое.

Аркадий хотел ответить что-то вежливо-казенное про трещину в перекрытии, достал планшет, рулетку. Но она перебила.

— Мой Гриша сдавал сорок лет. С тех самых пор, как это окно открыли. Работал шофером, характер тяжелый, дни у него выходили тяжелые. Чуть что не по нему — с утра в очередь. Вернуть. Он говорил: зачем мне это возить, я лучше подольше поживу.

Аркадий стоял с рулеткой. Штукатурка над ним держалась на честном слове; он это отметил краем сознания и тут же забыл.

— И что, — спросил он, сам не зная зачем, — пожил подольше?

Нина Петровна усмехнулась. Не зло. Устало.

— В том и штука, милок. Никто ведь не читает, что там под часами написано. «Зачисляются на ваш срок». Все думают — значит, срок удлиняется. А оно не так.

Она помолчала. За окном громыхнула электричка — дом стоял у самой насыпи.

— Оно возвращается. По описи. Когда твое отпущенное время выходит — начинается вот это самое возвращенное. Все, что ты сдал. По порядку. С самого первого дня. Ты просыпаешься утром внутри дня, который стер, и живешь его заново. Целиком. От будильника до подушки.

Аркадий положил рулетку. Тихо. Будто боялся спугнуть.

— Мой Гриша последний год и семь месяцев прожил в возвращенном, — сказала Нина Петровна. — Я сидела рядом. Он лежал вот так же, как я, и то смеялся, то плакал, то кричал — и каждый раз это был день, который он когда-то не захотел нести. Понимаешь? Все свои сорок лет плохих дней он получил обратно. Подряд. Без единого хорошего между ними — хорошие-то он не сдавал, хорошие при нем остались, в молодости, далеко. А в конце — только то, от чего бегал. Похороны за похоронами. Ссоры. Страх. Он умер внутри дня, когда у него сгорел гараж, тридцать лет назад. Так и не выбрался в сегодня.

Чайник. Аркадию вдруг вспомнился чайник, который он грел вчера. Тот, которого сегодня уже не должно было быть в памяти, если б утром не помешал орущий ребенок.

— А вы? — спросил он хрипло. — Вы сдавали?

— Сдавала. Пока не поняла, что складываю себе на старость. — Она посмотрела на обвалившийся потолок почти нежно. — Теперь вот коплю обратное. Плохой день выпал — держу при себе. Пусть будет. Все лучше, чем встретить их всех разом, когда бежать уже некуда.

Аркадий досчитал сумму ущерба машинально. Потом, уже в подъезде, на ступеньках, досчитал другое.

Семь лет. По грубому — дней четыреста. Может, пятьсот. И все — плохие. Он специально сдавал только плохие. Он сложил себе в конец жизни аккуратную стопку из четырехсот худших дней и запер ее на замок под названием «поживу подольше».

Вот что его ждет. Не смерть — а очередь. Похороны отца, которых он не помнил. Спина Мити в дверном проеме. Все скандалы с Верой, из-за которых образовалась та корка льда. И где-то там, ближе к самому концу описи, — вчерашний день с чайником и словом «онкомаркеры».

Он вернулся к МФЦ уже под вечер. Окно номер девять еще работало. Марина зевала.

— Возврат оформлять будете? — спросила она, увидев его. — За вчера, вы утром говорили.

Аркадий посмотрел на плакат. Мужичок улыбался. Часы сыпались.

— Нет, — сказал он. — Не буду.

Он вышел в мокрый ноябрьский город, где по асфальту растекались красные и желтые пятна фар, и достал телефон. Вера взяла на втором гудке.

— Ты где, — спросила она. Не как вопрос. Как обвинение, к которому она уже привыкла.

— Домой еду, — сказал Аркадий. — Ты чайник не грей. Я сам приду, погрею. И… — он замолчал, подбирая. Слов не хватало; он всю жизнь торговал цифрами, а не словами. — И мы завтра к врачу вместе поедем. Я с тобой. Весь день.

Плохой день. Худший, может быть, из тех, что еще будут.

Впервые за семь лет он решил его оставить себе.