Восемь издательств отвергли Пруста. 155 лет спустя ясно, кто был неправ

Тишина.

Не метафорическая — самая настоящая, физическая, купленная за деньги. Марсель Пруст обклеил стены своей парижской квартиры на бульваре Осман листами пробки. Не из любви к декору. У него была астма такая, что от пыльцы, пыли, чужого табака человек буквально задыхался. И шум с улицы — тоже враг. Так что писатель, чью книгу потом назовут вершиной французской прозы XX века, создавал её лёжа в кровати, в наглухо законопоренной комнате, ночью, при свете лампы, пока весь Париж спал. Довольно неромантичная картина для романа, который якобы весь пропитан светом, садами и утраченным временем. Но так было.

Родился он 10 июля 1871 года в Отёй, в семье известного врача-гигиениста и дочери биржевого маклера. Отец писал труды о холере, разъезжал с санитарными миссиями, был обласкан государством — орден Почётного легиона и всё такое. Сын же с девяти лет боролся с приступами удушья и провёл детство скорее в постели, чем на улице. Ирония: врач-отец учил Европу гигиене, а собственный ребёнок задыхался у него на глазах. Медицина того времени умела многое, но не астму.

А дальше — светская жизнь. Салоны, ужины, разговоры с аристократами, флирт с искусством. Молодой Пруст десятилетиями крутился среди графинь и денди, запоминал их интонации, жесты, снобизм, мелкую подлость — и всё это потом перекочевало в роман почти без изменений. Прототип Шарля Свана, например, — реальный светский лев Шарль Аас, знакомый Пруста по этим самым гостиным. Писатель годами собирал материал, даже не подозревая толком, зачем.

Потом — комната. Про которую уже сказано. Именно там, отгородившись от мира пробкой и занавесками, он писал «В поисках утраченного времени» — семь томов, около трёх тысяч страниц, одно из самых длинных художественных произведений в истории литературы. Есть подсчёты: в романе встречается предложение длиной больше восьмисот слов. В одном предложении. Попробуйте прочитать это вслух не подавившись.

И вот тут — та самая история про восемь издательств. В 1912 году Пруст предложил рукопись первого тома, «По направлению к Свану», издательству Nouvelle Revue Française. Рукопись читал Андре Жид — тогда уже признанный писатель, влиятельнейший литературный вкус эпохи. Жид пролистал. Решил, что перед ним скучная светская болтовня снобствующего дилетанта, мемуары аристократического бездельника. Отказал. Отказали и другие издательства — по разным причинам: слишком длинно, слишком вязко, слишком непонятно, зачем это читателю. Пруст в итоге напечатал книгу за свой счёт в 1913 году. Сам. За свои деньги.

Жид потом это прочитал целиком. И ужаснулся. Он писал, что отказ Прусту стал одной из самых серьёзных ошибок его редакторской жизни — не сгоряча сказано, а в письмах, всерьёз, с раскаянием человека, который упустил главный роман своего времени просто потому, что судил по первым страницам. NRF позже сама попросила издавать у себя следующие тома. Поздно, как говорится, но лучше поздно.

Что же там такого было, в этих вязких, нескончаемых предложениях? Простая, в общем-то, идея, доведённая до предела возможностей языка: память работает не по расписанию. Знаменитая сцена — герой макает бисквит «мадлен» в чай, и вкус внезапно, без всякого усилия воли, распахивает целый забытый мир детства, городок Комбре, тётушку, сад, всё разом. Не воспоминание по требованию — а воспоминание-вспышка, которое накрывает человека против его желания. Пруст назвал это непроизвольной памятью, и вокруг этой идеи выстроил тысячи страниц.

Звучит просто. Работает — иначе.

В 1919 году второй том, «Под сенью девушек в цвету», получил Гонкуровскую премию — главную литературную награду Франции. Скандал вышел неплохой: многие считали, что премия должна была достаться книге о войне, ветеранской прозе, а не рассуждениям аристократа о печенье и ревности. Пруста упрекали в оторванности от реальности. Он не особо оправдывался. Здоровье к тому моменту было уже совсем плохо — хронический бронхит, истощение, отказ от лечения ради того, чтобы успеть дописать. В 1922 году он умер от пневмонии, практически на последних страницах последнего тома, диктуя правки почти до последнего дня.

Влияние этой книги трудно преувеличить, хотя пытаться, конечно, будут. Пруст наравне с Джойсом считается одним из тех, кто перекроил само устройство романа — сделал время не линией, а веществом, которое можно мять, сворачивать, растягивать. Вирджиния Вулф читала его с восторгом и раздражением одновременно — говорила, что после Пруста писать по-старому стыдно. Целые направления литературы XX века, вся эта работа с потоком сознания и субъективным временем, так или иначе оглядываются на его пробковую комнату.

Особняком стоит и то, как Пруст писал о запретном для своей эпохи. Через персонажа барона де Шарлюса в роман вошла тема мужской гомосексуальности — тема, о которой во французском обществе начала века говорить открыто было немыслимо. Сам Пруст свою жизнь в этом смысле не афишировал, но и не прятал целиком — просто перенёс её в литературу, зашифровал, дал разгадеть тем, кто умел читать между строк.

Восемь отказов. Собственные деньги на первое издание. Раскаяние редактора, который потом всю жизнь это вспоминал. И роман, без которого сегодня невозможно преподавать историю европейской прозы. Хорошая иллюстрация к простому факту: те, кто судит книгу по первым тридцати страницам, иногда упускают шедевр. А иногда — просто не в состоянии его дочитать. Оба варианта, впрочем, для Пруста одинаково нормальны. Он писал не для тех, кто спешит.