Волк смотрел не туда

Мертвое всегда честнее живого. Живой волк соврет — прикинется камнем, вожмется в осыпь, обманет и собаку, и человека. А мой волк уже ничего не прячет. Я сам вставлял ему стеклянные глаза, сам натягивал шкуру на манекен из монтажной пены, знаю в нем каждый шов, каждый стежок вощеной нити. Мертвое лежит перед тобой как открытая книга. Надо только уметь читать.

Зовут меня Илья. Таксидермист из Барнаула. Двенадцать лет ставлю на подставки то, что когда-то бегало и летало. Работа тихая, пахнет квасцами и опилками, клиенты — охотники да музеи. И вот один такой клиент, коллекционер, старик из предгорий, три года назад заказал мне того самого волка. Матерого, серого, я его тогда сделал — загляденье. Оскал, холка дыбом, глаза — как живые угли.

А неделю назад коллекционер умер. Сорвался в распадок на своей же тропе. Егерь нашел его под скалой. «Несчастный случай, — сказали. — Старик, темно, оступился». Бывает.

Позвонил наследник. Племянник, Валера. Голос бодрый, деловой.

— Илья, помните дядин трофей? Волк ваш. Собираюсь музею передать, память о дяде, но зверь чего-то потрепан — шов разошелся вроде. Приедете подновить? Оплата хорошая.

Отчего не приехать. Село за Чемалом, дом на отшибе, туман с реки лезет прямо в окна. Осень, мокрая листва, тишина такая, что слышно, как капает с крыши.

Дом встретил меня холодом и запахом. Знакомым — квасцы, старая шкура, — и еще чем-то. Собаки во дворе выли и в дом не шли. Домработница, тетка Прасковья, крестилась у порога:

— Не ходите вы в ту комнату к ночи. Волк-то... глазами водит. Ей-богу, водит. Как хозяин преставился — так и водит. И часы встали, вон, ходики, в самую ту ночь и стали.

Я, конечно, кивнул. Мертвое глазами не водит, тетка. Стекло — оно стекло и есть. Но в комнату вошел.

Волк стоял на подставке у окна. Мой волк. И первое, что я увидел, войдя, — он смотрел на меня разными глазами.

Один — его. Темно-янтарный, с той продолговатостью зрачка, что я тогда подбирал два дня. А второй — круглый. Желтее. Крупнее. Рысий глаз.

Я подошел, вгляделся — и внутри что-то дернулось, как рыба на крючке. Я своему волку рысьих глаз не вставлял. Оба были парные, волчьи, я их лично клеил. А теперь один — чужой, из другого набора, из тех, что валяются у любого чучельника в жестянке россыпью. Значит, кто-то вынимал глаз. И вставлял обратно. Впопыхах, наугад, схватил из банки первый попавшийся.

Я обошел волка сзади. Провел пальцем по брюшному шву — тому, что скрыт снизу, куда закладывают набивку. Мой шов был вощеной льняной нитью, крупным, ровным стежком, как я всегда делаю. А тут поверх шел другой — свежий, кривой, синтетической леской. Нейлон. Блестит. Дилетант зашивал. Дергал, спешил, узлы кривые.

Волка вскрывали. Недавно. После моей работы. Лезли внутрь — и наспех зашивали.

Я распустил их корявый шов. Пальцы полезли в набивку, в опилки с монтажной пеной. Ничего. Еще глубже, к холке. И там, в опилках, застряла, запуталась — монетка. Серебряная, тяжелая, старая, с потертым профилем. Одна. Оброненная. Забытая впопыхах.

И картинка сложилась — целиком, разом, как замок защелкнулся.

Старик-коллекционер прятал ценность внутри собственного чучела. Умно ведь. Кто полезет в волчье брюхо? Монеты, может, еще что — зашил в зверя своими руками, спрятал у всех на виду. И кто-то про этот тайник знал. Или догадался. Вскрыл волка, выгреб, зашил кое-как леской, вставил глаз наугад — а одну монетку обронил в опилки.

Вскрыть волка мог только тот, кто был в доме. У кого ключи. Кто оставался с трофеем наедине.

Я вспомнил слова племянника по телефону: «Приезжайте, шов разошелся». Откуда бы деловому Валере знать, что у волка «разошелся шов» на брюхе, снизу, где не видно, — если он в него сам не залезал? Трофей стоит целехонький, снаружи ни морщинки. Шов внизу. Его надо искать специально. Руками. Изнутри.

— Ну что, мастер, много работы? — Валера возник в дверях. Улыбчивый, при часах, куртка новая. За спиной — темнота коридора. — Дядю жалко, конечно. Оступился старик. Тропа-то скользкая.

— Скользкая, — согласился я. И положил монетку на стол. Тускло звякнуло серебро о дерево. — Вот. В волке была. В опилках застряла, когда его... подновляли. До меня.

Улыбка на лице Валеры осталась. А глаза — стали как у чучела. Стеклянные. Не тот глаз, не туда смотрит.

— Не понимаю, о чем вы.

— Да все вы понимаете. — Я говорил спокойно, а сам считал шаги до двери. Между мной и порогом — он. — Волка вскрывали после моей работы. Своим швом, вощеной нитью, я его зашивал — а поверх легла леска. И глаз рысий, из банки, наугад. Так делает тот, кто спешил и не разбирался. Тот, кто знал про тайник и лез за монетами. А узнать про «разошедшийся шов» на брюхе можно, только сунув туда руку самому. Вы мне сами это по телефону сказали, Валера. Проговорились.

В комнате стало тихо-тихо. За окном капало с крыши. Ходики на стене молчали — те самые, что «встали в ту ночь». Только их не смерть остановила. Их остановила чья-то рука, когда лезла за тайником и толкнула локтем. Мертвое не врет. Врут те, кто вокруг мертвого суетится.

Валера шагнул. Медленно. Рука потянулась к чему-то на стене — там на гвозде висел старый охотничий нож в ножнах.

И в эту секунду завыли собаки. Разом, все. А следом во дворе хлопнула калитка, тяжело зашаркали сапоги, и голос егеря — того самого, хмурого, что нашел тело и на кого я поначалу грешил, — окликнул:

— Валерий! Тут участковый приехал, по хозяину который. Спрашивают, где ты был в ту ночь. Говорят, соседи видали свет в окошке, а ты сказывал — в городе ночевал...

Рука Валеры замерла на полпути к ножу.

Егерь. Мрачный, хромой, я его сразу записал в злодеи — уж больно недобро глядел. А он-то как раз и ходил в район, все чуял неладное про тропу, про свет в окне той ночью, про племянника, что вдруг заторопился все продать. Ложный след глядел на меня из-под мохнатых бровей — а настоящий стоял передо мной, при часах и улыбке.

Волк смотрел на нас разными глазами. Одним — своим. Другим — чужим, рысьим, наугад.

Зато честно.