Весна, которую обещал Тарас: чем ответил Днестр казачьей молитве

Днестр не спрашивает, кого несет. Козака ли, ляха, беглого сироту — всех берет одинаково, всех качает на темной своей ладони, всем поет под днищем челна одну и ту же песню, старую, без слов. Гребли молча. И только вода — плюх, плюх — отсчитывала версты, отделявшие живых от того, кто остался гореть на польском берегу.

Охрим, молодой, с обожженной бровью, все оборачивался назад. Туда, где над плавнями еще стояло зарево. Не костер. Больше костра. Будто само небо там прогорело до дыры.

— Не гляди, — сказал ему старый Товкач, не отрываясь от весла. — Что там глядеть. Сгорело — да не сгорело.

— Как это — сгорело да не сгорело, батько?

Старик усмехнулся в седой ус, и усмешка та была страшнее слез. Он помнил, как молодым еще козаком видел, как жгут человека; и как тот кричал; и как потом на том месте три года не росла трава, а на четвертый выросла — да такая густая, зеленая, злая, что коса ее не брала. Вот тебе и сгорело. Земля-то все помнит, дурень. Земля — она памятливее человека.

А чайки шли по реке одна за другой, как черные лебеди.

Весна. Он ведь про весну кричал, Тарас, сверху, из огня, когда уж дым забивал ему горло, а поляки тыкали в него копьями, чтобы повернуть лицом к пламени. «Прибывайте на будущую весну да погуляйте хорошенько!» И вот они плыли — и каждый думал про эту весну. Не про ту, что придет через год с гусиным криком и половодьем. А про другую. Про ту, что теперь всегда будет пахнуть гарью.

Что есть козак? Скажи-ка, добрый человек, ты, что сидишь себе в тепле, у печки, с бабой да с ребятишками. Козак — это тот, у кого нет ни печки, ни бабы, ни завтрашнего дня; а есть — конь, сабля да товарищ по правую руку. И вера. И еще эта вот степь без конца и краю, что дышит ему в грудь ковылем и полынью, и говорит: гуляй, сынку, пока молод, пока кровь горяча, ибо смерть уже седлает коня на том краю неба. Что ему ляхские замки с их коврами да золотом? Тьфу. Он проскачет — и нет его, как ветра нет, как песни, что спел казак и уехал, а песня осталась висеть над степью, и висит она там до сих пор, послушай — вон, слышишь?

Охрим слушал. И ничего не слышал, кроме весел.

— Батько, — сказал он снова, тихо, чтоб другие не слыхали. — А правду говорят, что Андрий... что брат панночке продался?

Товкач перестал грести.

Долго молчал. Вода несла их сама, между камышами, мимо отмели, где спали, поджав ноги, длинноногие птицы. Одна вскинулась, крикнула тревожно, забила крыльями — и снова тишина.

— Продался, — сказал наконец старик. — И батько его за то убил, своей рукой, под кустом. Я видал. Стоял вот так, как ты стоишь. И скажу тебе, хлопче, что страшнее того на свете я не видал — а видал я много. Отец сыну сказал: «Я тебя породил, я тебя и убью». И убил. И не дрогнул. Вот это, брат, и есть козак. Не тот, кто рубит чужих. А тот, кто своего зарубит, коли свое стало чужим. Понял?

Охрим не понял. Куда ему было понять — молодому, у которого борода еще не выросла, у которого мать, поди, жива и по сей день ждет его с рушником на пороге где-нибудь под Черниговом. Поймет. Придет весна, потом другая, потом десятая — поймет. Такие вещи не понимают головой. Их понимают спиной, когда по ней пройдется ляшская нагайка; их понимают горлом, когда затянут аркан.

Заря догорала за спиной, и уже нельзя было разобрать — то ли это последний свет пожара, то ли просто солнце село, как оно садилось тут тысячу лет и будет садиться еще тысячу, и ему, солнцу, все едино — козак ты или лях, святой или разбойник.

— Гребите, братцы, — сказал Товкач, и голос его вдруг сделался громок, как в бою. — Гребите шибче. На Сечи нас ждут. Расскажем, как погиб атаман. Пущай поют про него. Пущай малые хлопцы, что еще под стол пешком ходят, вырастут и придут сюда — на будущую весну, как он велел. И на следующую. И покуда стоит Днестр да шумит камыш, покуда родит эта земля козаков — не будет ей конца. Слышите?

И козаки налегли на весла. И челны их, узкие, двухрульные, полетели по темной воде, вспугивая птиц, обходя отмели, — туда, где за поворотом реки, за плавнями, за краем ночи лежала родная степь, широкая, вольная, ничья и всехняя, дожидаясь новой весны и новых сынов своих; а над нею, невидимый, но живой, все еще стоял, раскинув руки над огнем, старый Тарас — и звал, звал, звал.