Вентилятор, или Как я на весь отдел ветер по справедливости делил

Жару я, братцы мои, переношу худо. Совсем худо.

Другой в самое пекло сидит себе за столом, обмахивается «Вечеркой», да еще и жмурится от удовольствия — вроде кот на завалинке. А я не таковский. Я от жары делаюсь неживой. Мысль во мне стынет и не ворочается, как кисель вчерашний.

А служил я в конторе «Заготутиль». Второй этаж, окна на юг, и стол мой — у самого окна. Местом этим я, грешным делом, гордился. Светло. Солнышко. Я, бывало, других жалел: сидят по углам, в потемках, корпят. А я — как барин, при свете.

Это зимой.

А летом мое барское место оборачивалось такой сковородкой, что к полудню я на нем, можно сказать, шкварчал. Но гордость — она ведь поперек здравого смысла стоит. Я терпел и виду не подавал.

И вот в июле — числа, кажись, десятого — является завхоз наш, Притыкин, и несет под мышкой коробку. А в коробке — он. Вентилятор. Настольный, черный, на лапах, с пропеллером за решеткой. «ЭВД», восемнадцать рублей с копейками — я после на накладной подсмотрел.

Поставили его на шкаф. Посреди комнаты. Притыкин воткнул вилку, щелкнул — и пошло.

Батюшки.

Ветерок. Живой, прохладный, шелковый такой ветерок пополз по комнате, тронул бумаги, пошевелил у Марьи Васильевны кудряшки на висках — и вся контора ахнула и обомлела от счастья, будто нам не вертушку за восемнадцать рублей включили, а самое море Черное прямо под окно подкатили.

А шкаф, между прочим, — возле моего стола. Вплотную.

И вышло само собой, без всякого, значит, постановления, что заведовать пропеллером — мне. По географии. Ближе всех сижу — мне и вертеть.

Тут бы и жить да радоваться. Но народ, братцы мои, он до дармового ветра жаден без всякой меры.

Марья Васильевна, счетовод, требует, чтоб дуло на нее: «я, — говорит, — дама, я духоты не выношу». Касьянов, который по учету, наоборот — криком кричит, чтоб на него не смело: у него, вишь, бумаги со стола летят, как голуби с голубятни. Один просит ближе. Другой — дальше. Третий — чтоб вертелся туда-сюда, а не стоял столбом.

И все — ко мне. Крути, Федор Кузьмич. Направь. Поверни.

Ну, тут во мне и проснулось.

Я, надо вам доложить, человек справедливый до самого корня. Не могу я, чтоб одному — море, а другому — Сахара. Не по-нашему это. И завел я порядок. Регламент.

Взял листок, разлинеил и повесил на шкаф: «График обдува». Каждому — по десять минут. Марье Васильевне с девяти до девяти десяти. Касьянову — с девяти десяти, но вполоборота, чтоб бумаги не трогало. И так далее, по кругу, через всю комнату, по часовой стрелке, как положено.

И сделался я при этом пропеллере — вроде как главный. Министр погоды. Сидят все и на меня глядят: когда моя очередь? А я с карандашиком — чирк, чирк — отмечаю, кому подуло, а кому еще дуть будет. Власть. Маленькая, а все же власть. И, скажу вам по чести, сладкая, как ирис.

Дошло до того, что Касьянов мне папиросу поднес. За внеочередные, значит, пять минут. А я не взял. Я неподкупный. Я на справедливости стою, как верстовой столб.

И вот тут-то все и перевернулось.

Входит в самый полдень сам Семен Семеныч, заведующий. Красный весь, платком себя по шее возит, пиджак — в руке. Жара его, стало быть, тоже достала.

Поглядел он на пропеллер. Поглядел на график мой. Потом на меня.

— Это что ж, — говорит, — у вас тут за обсерватория?

Я ему с достоинством докладываю: так, мол, и так, порядок, график, всем поровну, по десять минут, строго по кругу.

— По кругу, — говорит. — Это хорошо. Это по-хозяйски.

И велел Притыкину вертушку отнести к себе в кабинет. Насовсем. Потому, говорит, что у заведующего голова на всю контору работает, а в такой духоте она работать отказывается, и это уже вопрос государственный, а не десять минут Марье Васильевне на кудри.

Унесли.

И стало тихо. И жарко. И график мой на шкафу повис — бумажка бумажкой.

А главное что, братцы мои. Я ведь по своему же графику шел последним. Себя-то я в самый хвост поставил — для скромности, для примера. Чтоб, значит, сперва люди, а я уж потом.

Так вот этого «потом» и не наступило.

Весь июль я тот ветер по людям делил. Марье Васильевне дул, Касьянову дул, даже Притыкину, который мимо проходил, — и то доставалось. А на меня, на самого распорядителя, за все лето не дунуло ни разочка.

Сижу теперь у окна, на своей сковородке, обмахиваюсь папкой «Дело №14» и так, знаете, думаю.

Справедливость — она, конечно, вещь прекрасная. Спору нет. Только устроена она чудно: других обдувает, а тебя сушит.