Уток чужого завтра

Ткать Милена умела — этого не отнять. Нить ложилась ровно, челнок летал как рыбка, уток сбивался плотно, бердо стучало в лад с соседними станами. Наставницы такую руку хвалят.

Беда была в другом.

У всех на стане выходил заданный узор — лист, ромб, бегунок, что в росписи велено. А у Милены выходило завтра.

Заправит она по уроку зеленую нить, пустит челнок — и в полотне вместо честного листа проступает, скажем, Беляна, роняющая в поварне кринку с простоквашей. Смешно, подробно, с брызгами. А назавтра Беляна ту кринку и роняет. Точь-в-точь, до последней капли на переднике.

Кудельная академия стояла в городке Тальцы — высокая рубленая вышка в семь ярусов, обставленная станами так тесно, что между ними ходили боком. Снизу тянуло овечьей шерстью и кислым духом красильных чанов: марена давала ржавый, вайда — глухой синий, луковая шелуха — все остальное. Через верхние окна, забранные цветным стеклом, свет падал полосами — красной, синей, медовой, — и в этих полосах всегда спали кошки. Кошек в академии держали от моли и любили больше иных адепток.

Училась Милена на первом потоке. Предметы шли свои: «Роспись узоров», «Крашение и закрепа», «Счет нитей», «Чтение изнанки». На «Росписи» требовалось повторить образец нить в нить — и тут Милену ждал вечный «неуд»: образец она начинала честно, а к середине полотно сворачивало на свое, на завтрашнее. Наставница Бажена — сухая, прямая, с линейкой, которой меряла плотность и, по слухам, судьбу, — качала головой и отправляла на штрафную: трепать кудель в нижнем ярусе, покуда руки не загудят. Кудель липла к волосам. От нее Милена неделями ходила как одуванчик.

Соперницей считалась Чеслава — лучшая на потоке, ткала узор к узору, комар носа не подточит. Но злой Чеслава не была; она просто не понимала, как можно ткать мимо росписи, и однажды честно сказала:

— Ты либо гений, либо порченая. Я ставлю на порченую, уж не обижайся.

Милена не обиделась. Она и сама ставила туда же.

Подруга была одна — Беляна, та самая, с простоквашей. Круглая, хохотливая, бесстрашная до станков и трусливая до наставниц.

А в главной зале висел Годовик.

Годовик был старый ковер во всю стену — говорили, его ткут уже двести лет, по пяди в год, каждым выпуском. На нем был выткан год академии вперед: кто какой зачет сдаст, где случится весна, где — течь в крыше. Наставницы сверялись с ним, как с календарем, и Годовик, по совести, редко врал.

Одно было странно. В нижнем правом углу Годовика зиял незаправленный клок — пустое, серое, нетканое пятно, с торчащими концами основы. «Глухой угол», — звали его. Двести лет заткать не могли: нить там рвалась, челнок застревал, у ткачих немели пальцы. Решили оставить. Пустому углу в Годовике быть — так заведено.

Милену к этому углу тянуло. Как мотылька к щели. Пройдет мимо — и пальцы сами лезут к торчащей основе, а в голове встает узор, которого там нет: лицо. Девичье. Незнакомое.

Станы в академии чинил Радим.

Молодой, немногословный, вечно с масленкой и запахом льняного масла на рукавах; он подтягивал подножки, менял берда, уговаривал скрипучие станы, как иные уговаривают лошадей. Милену он выделял — тем, что никогда не смеялся над ее «завтрашним». Однажды, подтягивая ей основу, сказал, не поднимая глаз:

— У тебя нить натянута ровнее всех. — Помолчал. — Жаль, узор боятся. Я бы не боялся.

И ушел, оставив ее краснее марены.

Главным испытанием первого потока был смотр.

Раз в год весь поток ткал по образцу одно полотно, и Бажена с наставницами ходила вдоль станов с линейкой: плотно ли, ровно ли, верен ли узор. Кто сбился — на пересдачу через год. Милена уже знала свой приговор: у нее опять выйдет завтра вместо листа.

Накануне, за полночь, она не выдержала — села за свой стан одна, при свече, и пустила челнок просто так, чтобы унять руки. Полотно пошло быстро, жадно. И проступило на нем вот что: верхняя галерея седьмого яруса, та, где сушат крашеную пряжу на жердях; переполненные жерди; подгнившая подпора; и — провал. Доски, пряжа, две фигурки, летящие вниз, в пролет.

Милена смотрела на это, и под ребрами у нее заворочалось что-то скользкое и холодное.

Завтра. Смотр. Все семь ярусов полны.

Утром она кинулась к Бажене. Та выслушала, поджав губы, и сказала то, что говорила всегда: полотно — не пророчество, а баловство, и нечего пугать поток перед смотром.

— Сотки лист, адептка. Про галереи думают плотники, не ткачихи.

Радим поверил без слов. Глянул на ее ночное полотно — на провал, на подпору — и молча пошел за ломом. Подпору седьмого яруса он менял все утро, один, пока наставницы водили смотр внизу.

А на смотре вышло так.

Бажена шла вдоль станов. Дошла до Милены — и уже открыла рот для привычного «неуд», потому что на Миленином полотне, ясное дело, был не лист. Но в этот самый миг сверху, с седьмого яруса, раздался треск. Короткий, сухой. Жерди с пряжей качнулись над пролетом, подпора — новая, Радимова — крякнула, но выдержала. Удержала. Старая на ее месте сложилась бы как тростинка.

В зале стихло. Все посмотрели вверх. Потом — вниз, на Миленино полотно, где была выткана ровно эта галерея, эти жерди, этот провал, которого не случилось.

Бажена долго молчала. Линейка в ее руке мелко дрожала.

— Плотность верная, — выговорила она наконец. Помолчала. — Узор… сверх росписи. Зачет.

Чеслава первой захлопала. Беляна ревела в три ручья и сморкалась в недотканный образец. Радим стоял у лестницы, черный от масла, и смотрел на Милену так, что про галерею она сразу забыла.

А после смотра Милена пошла к Годовику.

Сама не зная зачем, взяла с ее стана недопряденную нить, подошла к глухому углу — и заправила торчащую основу. Нить не порвалась. Челнок не застрял. Пальцы не онемели.

Полотно пошло.

И в нижнем правом углу Годовика, пустовавшем двести лет, проступило лицо — то самое, девичье, незнакомое. Тонкое. С косой через плечо. С таким знакомым упрямым прищуром, что у Милены перехватило дыхание: так щурилась она сама, когда ткала мимо росписи.

Под лицом сами собой легли буквы — старым счетом, какого давно не учат: имя. Короткое. И тут же, рядом, в толстой академической «Росписи выпусков», которую Бажена принесла сверить, этого имени не оказалось. Ни на одной странице. Будто кто-то его выдрал — аккуратно, нить за нитью.

— Кто она? — спросила Милена.

Бажена смотрела на вытканное лицо и была белее вайдовой известки.

— Не знаю, — сказала она. И, кажется, первый раз в жизни соврала линейке. — Но Годовик двести лет держал для нее угол. Значит, ждал, пока придет та, что сможет ее доткать.

За окном, в медовой полосе света, потянулась кошка. Милена взяла челнок покрепче.

Угол был только начат. Доткать предстояло все остальное.