Улыбка в аквариуме

Глеб пил кефир. Персиковый, в пластиковой бутылке, тот самый — из ларька у остановки, каждый вечер уже третий год, можно сказать. Не потому что нравился. Привычка просто. Или ритуал, если это слово вообще применимо к кисломолочному продукту (смешно звучит, согласитесь). У подоконника стоял, во двор смотрел, глотал. Двор пустой, фонарь качается, а март — ну, не хочет быть весной. Сырой, грязно-серый, с ветром, от которого веет чем-то гниющим, тухлым.

Аквариум.

Забыл сказать про аквариум. Аксолотль там жил — Альт, Глеб его звал. Не кличка, просто... обозначение. Три года назад покупал, тогда решал: кот или что-нибудь необычное. Кот мяукает, требует еды, на клавиатуру лезет. А этот? Сидит в двадцатилитровом стекле, розовый, жабры шевелит, и улыбается. Вечная улыбка. Встроена в анатомию — они все такие. Но Глебу, если честно, казалось иногда (может, просто воображение), что Альт улыбается именно ему. Лично. На него смотрит и, понимаете, улыбается.

Книгу нашёл в феврале.

«Нашёл» — это громко сказано. Искал на Авито подставку для монитора, наткнулся на объявление про старые книги, Бутово, самовывоз. Поехал. И там, среди помятых детективов и журналов 80-х годов, лежала она. «Пикатрикс». На корешке — латинские буквы, бумага жёлтая, хрупкая. Перевод русский, машинописный — кто-то когда-то сидел и перепечатывал на печатной машинке. Листы в переплёт вложил.

Продавщица — такая тётка, лет шестьдесят, в вязаной кофте, посмотрела на книгу и:

— А, это. Мужнина. Забирайте за сто. И лучше не на ночь.

Он забрал за сто.

Три недели на полке лежала. Пролистал быстро — средневековая арабская магия, как её переводили, рецепты всякие. Как удачу привлечь. Как дождь вызвать. Как природу подчинить. Полная ерунда, конечно. Абсолютная. Но какая-то... притягательная ерунда, если можно так сказать.

Один рецепт, но переносил его взглядом раза три.

Назывался странно — в переводе получилось: «О преклонении мира перед волей». Суть примерно такая: можно заставить мир прогнуться. Физически. Буквально. Не весь, конечно — кусочек вокруг тебя. Нужна вода (есть), огонь (найти можно), живое существо, которое не говорит (в углу аквариума Альт жабрами пошевелил — совпадение), и нужно произнести... не заклинание. Утверждение. Кто ты. Что хочешь. Почему мир должен тебя слушать.

Глеб не верил. Ни в магию, ни в таро, ни в гороскопы — ничего.

Но был март. Три часа ночи. Кефир горчил, как обычно, но сильнее — привкус какой-то, не персиковый, металлический. Срок годности проверил — май. Значит, не в напитке. Значит, в нём самом. Или в воздухе. Или просто в этой ночи, которая пахла озоном и чем-то ещё.

Акварий на стол поставил.

Альт в воде качнулся, хвостом стенку задел. Свечу нашёл в ящике — IKEA, белая, для романтики (которой, кстати, ни разу не было; смешно). Зажёг. Вода, огонь, живое существо, которое молчит. Три из четырёх.

Четвёртое — он сам.

— Ну ладно, — сказал вслух, не то к аксолотлю, не то к пустой комнате. — Допустим.

Прочитал. По-русски, как печатали на машинке. Текст короткий: я есть, мир прогнётся подо мной, потому что я — воля, а мир — форма. Вот и всё.

Дочитал. Свечу потушил пальцами — ожог, чёрт.

Ничего.

Разумеется, ничего. Глеб фыркнул, аквариум убрал, допил кефир (привкус не исчез), лёг спать. Утром — работа, отчёты, созвон в девять. Мир не собирался прогибаться. Он собирался быть обычным понедельником.

Проснулся в 3:17.

Не звук. Свет.

Шар в комнате висел. С кулак, может, чуть больше. Бледно-голубой, как мыльный пузырь, если бы его сделали из электричества. Гудел. От гуда — зубы ноют. Шаровая молния. Глеб видел передачу, знал, что такое бывает. Но в квартире? При закрытых окнах? В марте?

Висел над аквариумом.

Альт не прятался. Стоял на лапах (они умеют, оказывается) и смотрел вверх, на шар. Улыбался. Шире, чем обычно. Или свет так лежал — Глеб не знал.

Встать попробовал — не смог. Не паралич. Просто тело решило, что лежать правильнее. Тело было умнее головы, которая объясняла: молния, редкое явление, опасно. Тело уже знало — это не молния.

Шар двинулся.

Медленно. К нему — к Глебу. И пока плыл, воздух за ним менялся. Уплотнялся. Из света и тени — проступал контур.

Женщина.

В мокрых волосах, на голое тело вода стекает (хотя откуда вода, если кроме аквариума её нет нигде), босая, и лицо — Глеб не мог разглядеть. Не потому что темно, просто взгляд соскальзывал. Видел подбородок, губы. Дальше — нет. Как из мокрого стекла смотрела.

Повернула голову.

— Триста лет мне, — сказала голосом, который был и шёпотом, и скрежетом одновременно. — Выползла из тьмы.

Глеб почувствовал, как кефир поднимается из желудка. Персиковый. Горький. С серой привкус — теперь понял, что был за привкус всё это время.

— Я... — начал.

— Позвал, — перебила (или это не перебила, голос менялся, то женский, то вообще никакой, то шуршание, как газета по асфальту). — Прочитал. Огонь. Вода. Молчащее живое.

Альт развернулся к Глебу. Улыбка была, жабры шевелились, но глаза — чёрные бусинки, которые раньше были пусты — смотрели. Осмысленно. Как кот на муху, которая ещё не поняла, что конец близко.

— Не горю желаньем лезть в чужой монастырь, — произнесла, и Глеб узнал песню. «Машина времени». Макаревич. Слышал тысячу раз, но не так. Не в три ночи. Не из рта мокрой женщины, которой быть не должно. — Но ты открыл дверь. Свою. Свой монастырь.

Шагнула ближе. Под ногами — ни мокрых следов, ни звука. Пол уходил из-под неё в последний момент. Или прогибался. Прогибался.

— Каждый день был последний, — говорила она. — Триста лет. Каждый день. Ты понимаешь это?

Глеб не понимал. Глеб лежал, одеяло до подбородка натянул (взрослый мужик, программист, а натянул, как в детстве, от темноты в коридоре). Помогало когда-то. Сейчас нет.

Шар погас.

Темнота стала другой. Плотная. С фактурой, как мокрая шерсть.

— Что нужно? — прошептал.

Тишина.

Нет. Не тишина. Аквариум. Бульканье. Альт двигался, быстро, рывками, в стенки бился. Глеб к выключателю рванулся.

Свет.

Женщины нет.

Аквариум на месте. Альт на месте, неподвижный, улыбается. Но вода горячая. Почти кипяток. Аксолотлям горячую нельзя — гибнут, Глеб читал. А Альт — живой, розовый, и на боку, левом, над передней лапой — символ. Круг, внутри что-то, как буквы, но не русские, не латинские. Как в книге.

Отшатнулся.

— Мир прогнётся однажды, — сказал голос за спиной.

Обернулся. Никого. Стена. Обои в полоску (сам клеил в прошлом году).

На обоях — отпечаток ладони. Мокрой. На уровне лица. Вода стекала вниз; или не вода — пахло озоном, чем-то органическим, сладким, как кефир, забытый на батарее на неделю.

«Пикатрикс» со стола схватил.

Открыл там, где рецепт. Дочитал до конца. До абзаца, который раньше пропустил — мелкий шрифт, машинописный, почти нечитаемый: «...и тот, кто произнесёт сии слова, откроет путь. Мир прогнётся, ибо природа формы — уступать воле. Но пусть знающий знает: мир, прогнувшись, себя не возвращает. И то, что войдёт — не выйдет. Позвавший станет домом для вошедшего, как кувшин для воды, как аквариум для того, что в нём живёт.»

Аквариум.

Посмотрел на Альта. Альт посмотрел. Жабры дрогнули. Символ на боку пульсировал или казалось. Глеб уже не верил ни тому, что казалось, ни тому, что не казалось.

Свет мигнул.

Раз. Два. На третий — погас. И в темноте однушки на третьем этаже в Бутово — зажглись два глаза. Не у аквариума. У входной двери. На высоте человеческого роста. Голубые, с вертикальным зрачком.

— Под нас, — сказал голос.

Не «под меня». Под нас.

Их было двое. Минимум двое.

Глеб стоял в темноте, книгу сжимая, и понимал — ясно, как никогда в жизни — что он не позвал. Открыл. Прогиб в реальности. Щель. Если бы было слово для такого — оно бы звучало как крик.

Кефир во рту. Персиковый. Кисломолочный. Невозможный. Не пил его два часа.

Откуда?

Изнутри, подсказал кто-то.

Альт стукнул хвостом о стекло. Громко. Как стук в дверь.

Свет не вернулся.

* * *

Утром Глеб не пошёл на работу. Созвон в девять прошёл без него. Коллега написал в чат, позвонил потом — только гудки. Через четыре дня участковый вскрыл квартиру.

Пустая.

Аквариум на столе, вода комнатной температуры. Аксолотль — живой, розовый, улыбается. На боку ничего. На подоконнике — пустая бутылка из-под кефира. На полке — только «Гарри Поттер» и справочник по Python. Книги, про которые Глеб никогда не говорил.

Участковый: «Жилец отсутствует. Следов борьбы нет. Питомец жив.»

Закрыл дверь.

В подъезде пахло озоном. Но март — всегда озоном пахнет. Наверное.

Аксолотль улыбался в пустой квартире. Шире, чем обычно. Впрочем, у них у всех такая морда.