Улыбка среди яблонь

Осень в предгорьях — это когда яблоко срывается в траву, и ты дергаешься, будто рядом пальнули. Сорок лет сторожу сады под Каскеленом, и все одно и то же: тихо, тихо — потом шмяк, и под ребрами коротко екает. Апорт — яблоко серьезное, в два кулака, краснобокое и тяжелое, как головка кувалды. Уж если падает, то падает всерьез.

Горы тут стоят прямо над головой. Днем Алатау синий, в снеговой шапке, красивый до неловкости — глядеть совестно, будто подсматриваешь. А ночью его не видно вовсе; только чуешь спиной эту громаду и холод от нее, ледниковый, настоящий. Сады тянутся от сторожки к реке ровными рядами. Яблони старые, корявые, растопырили ветки — будто толпа народу замерла среди темноты и ждет, пока кто-то скажет: пора.

Сижу я обычно у сушилки. Длинный такой сарай: там режут яблоко на дольки и вялят на решетах. Пахнет сладко, прело, с кислинкой — за версту слыхать. В ночь со мной весовщица, Гуля, девчонка лет двадцати, и щеки у нее — те же два апорта. Она заваривает чай в закопченном чайнике, с молоком и солью, как у нас положено, и крутит транзистор, ловит Алма-Ату.

В ту ночь из транзистора хрипел русский рок. ДДТ.

«Что такое осень — это небо,
плачущее небо под ногами».

— Ата, — Гуля дернула меня за рукав (ата — это «дед» по-нашему, хоть я ей никакой не дед). — Там кто-то ходит.

Я прислушался. Рядов за десять, среди яблонь, и вправду шел человек. Не крался — шел открыто, спокойно, вразвалку. Хрустели под сапогом палые яблоки. И он напевал — мужчина, голос приятный, бархатный даже.

— Эй! — крикнул я. — Сад колхозный, чего бродишь!

Шаги приблизились. Из темноты в круг лампы вышел мужчина лет сорока. Опрятный, в светлом плаще — не по сезону, а чистый, выглаженный. Лицо приветливое. Руки держал на виду, пустые.

— Доброй ночи, отец, — сказал он мягко. — Заплутал я. К реке дорогу ищу, к переправе. Думал — напрямки через сады.

И улыбнулся.

Вот тут у меня под плащом по хребту потек холодок. Потому что улыбка у него была... Как бы сказать. Зубы белые. Слишком белые — не эмаль, а металл. Будто ложку расплавили и вставили ему в рот ровным частоколом. Блеснули в свете лампы — и погасли, когда губы сомкнулись.

Я эту улыбку уже видел. Давно. Зим двенадцать назад.

Тогда вдоль реки стали пропадать женщины. Доярки, учетчицы, одна учительница из райцентра. Ни тел, ни следов — ничего; милиция из города приезжала, собак водила, да без толку. Уцелела одна — молоденькая, с дальней фермы; выскочила ночью на трассу, тормознула молоковоз, и все, что смогла потом сказать, трясясь: «Он улыбался. Улыбался белым. Зубы — как у железного».

Его взяли через год, увезли в Алма-Ату, и сады зажили спокойно. Говорили — не то расстреляли, не то в психическую упрятали навечно. Я не допытывался. Радовался, что тихо.

— Заплутал, значит, — сказал я и встал. Колени хрустнули громче, чем хотелось. — Ну так я тебе покажу. Гуля, сиди в сушилке.

— Да я сам дойду, — улыбнулся он снова, и зубы опять мазнули белым. — Вы, отец, сидите, грейтесь. Я вон с дочкой вашей прогуляюсь. Она дорогу-то знает?

И посмотрел на Гулю. А Гуля — я заметил — встала с табурета. Медленно. Как во сне. Будто кто ее за ниточку потянул к этому плащу, к этой улыбке.

— Сядь, — сказал я ей. Тихо, но так, что она села. — Никуда ты не пойдешь.

Улыбка его дрогнула. Не исчезла — наоборот, стала шире. Железо во рту заняло все лицо.

— Строгий ты, отец, — сказал он ласково. — А зря.

И шагнул ближе. В круг света. Я сдернул со стены топор, которым мы колем щепу для сушилки, — старый, но наточенный, я сам точу. Транзистор у Гули захрипел, поймал последнее:

«Осень, доживем ли, доживем ли мы до рассвета?»

Лампа у меня керосиновая. Плохая лампа, фитиль коптит. И в этот самый миг — то ли от ветра с гор, то ли сама по себе — она мигнула и погасла.

Темнота упала сразу, глухая, ледниковая.

И в этой темноте — я готов божиться — его улыбка никуда не делась. Белый частокол висел в воздухе передо мной, сам по себе, без лица, и медленно плыл в сторону сушилки. Туда, где сидела Гуля.

Я ударил топором на эту белизну.

Попал в яблоню. Лезвие вошло в старый ствол по обух, и я повис на топорище в кромешной тьме, а где-то совсем рядом, у самого уха, кто-то тихо, очень довольно засмеялся — и зубы клацнули.