Улыбка, которой он не делал

Зубной техник узнает свою работу, как художник — свой мазок из тысячи чужих.

Пал Палыч это знал наверняка. Тридцать лет в подвальной лаборатории на улице Захарова в Минске, среди гипсовой пыли, запаха акрила и вечно теплого воска. По стенам, на дощатых полках, стояли слепки — сотни гипсовых челюстей, белых, немых, с открытыми ртами. Кладбище улыбок, посмеивался он. Мертвые говорят зубами, Марья Ивановна, надо только уметь слушать.

Марья Ивановна, санитарка, крестилась и уходила.

А Пал Палыч оставался в своем подвале один, ночами, и правда — разговаривал. С гипсом. С каждым мостом, каждой коронкой. Он их помнил все. Не лица — рты. Лицо соврет, постареет, опухнет, а прикус — он как подпись. Свое не спутаешь.

Следователь Дорошевич спустился к нему в четверг, пригнув голову под низкой притолокой.

— Павел Павлович, дело деликатное. Ярцев Аркадий Витольдович — фигура известная, коммерсант. Позавчера его «мерседес» сгорел на трассе под Заславлем. Внутри — он. Опознали по печатке, по часам, документы в кармане пиджака уцелели чудом. Вдова рыдает, хоронить рвется. Но начальство велит формально: по зубам. Лицо, сами понимаете, огонь не пощадил. А мостовидный протез ему, по карточке, делали вы. Два года назад.

Пал Палыч отложил бор.

— Ярцев. Помню. Как не помнить. Вредный был клиент. Требовал золото настоящее, высокой пробы, не абы что. И клык, верхний правый, у него от природы стоял с поворотом, с характером. Я мост ставил на пятый, шестой, седьмой сверху справа. Золото-фарфор. Тонкая работа была, я ею гордился.

— Вот и славно. — Дорошевич выложил пакет. — Тут фрагмент. Сверьте, и закроем.

Пал Палыч натянул перчатки, включил бестеневую лампу. Достал из ящика гипсовый слепок — свой, двухлетней давности, подписанный карандашом: «Ярцев А. В.». Поставил рядом. И наклонился ко рту покойника.

В подвале было очень тихо. Только капал где-то кран да гудела лампа.

Моста не было.

На пятом, шестом, седьмом сверху справа стояли свои зубы. Целые. Живые когда-то, здоровые, нетронутые. Никакого золота. Никакого фарфора. И клык — верхний правый — стоял ровнехонько, как солдат, без всякого поворота, без характера.

Пал Палыч выпрямился. Под ребрами шевельнулось что-то холодное, скользкое, как рыба, тронутая рукой.

— Это не Ярцев.

— В смысле — не Ярцев? — Дорошевич даже привстал. — Печатка его, гравировка совпала. Часы «Лонжин», как в декларации. Документы.

— Печатку можно надеть на любой палец, — Пал Палыч говорил медленно, разглядывая рот. — Часы застегнуть на любую руку. Бумаги — сунуть в любой карман. А вот это, — он постучал зондом по здоровому клыку, — переделать нельзя. У Ярцева тут стоял мой мост. Золотой. Чтобы поставить мост, я обточил ему живые зубы вот так и так, спилил стенки. Понимаете? Обточенный зуб обратно не отрастишь. А эти — целые, нетронутые, роду не спиленные. Это рот человека, которому я в жизни ничего не делал.

— Может, в огне протез расплавился? Золото ж плавкое.

— Расплавься золото — остался бы обточенный пенек под ним, культя, спиленная мною. Плюс капли металла на кости. А тут культи нет. Тут целый, здоровый зуб, какого у Ярцева на этом месте не было уже два года. Огонь много что берет, Валентин Игнатьевич. Но он не отращивает людям спиленные зубы обратно.

Дорошевич сел на табурет и долго молчал.

— То есть в машине сгорел не Ярцев. А сам Ярцев…

— Живехонек, надо думать. — Пал Палыч снял перчатки. — Одел на кого-то свою печатку, свои часы, посадил в свой «мерседес» да чиркнул спичкой. Долги, страховка — не мне гадать, это по вашей части. А по моей — вот, глядите. — Он придвинул слепок. — Мой почерк. Его во рту у этого покойника нет.

Слепок Пал Палыч отдал следствию тем же утром — под расписку, аккуратно завернутый в газету.

Вечером, уже под замок, он мыл в раковине инструмент. Кран капал. Полки с гипсовыми ртами смотрели в спину, как всегда, молча. И в дверь постучали.

Вошел мужчина. Темные очки, хотя на дворе давно ночь, воротник поднят, щека замотана — флюс, что ли.

— Поздно принимаете? — голос глухой, сквозь платок. — Слыхал, вы лучший по мостам в городе. Мне бы коронку, верхнюю, справа. Сорвал, беда.

— Садитесь, — сказал Пал Палыч и включил лампу.

Мужчина сел в кресло, откинулся, снял очки. Открыл рот.

Пал Палыч наклонился с зеркальцем — и в свете бестеневой лампы на него глянул верхний правый клык. Кривоватый. Стоящий с поворотом, с характером. Клык, рядом с которым он два года назад ставил свой золотой мост.

В подвале стало очень тихо. Мертвые на полках слушали.

— Что ж вы так поздно, Аркадий Витольдович, — ровно сказал Пал Палыч, не отнимая зеркальца. — Вас ведь схоронить хотели. Печатка, часы, все честь по чести.

Рука мужчины поползла было к карману, но остановилась.

— Не спешите, — так же тихо продолжал техник. — Слепок ваш, тот самый, с золотым мостом, я утром в милицию свез. Под расписку. Они его уже сличают с тем, что из машины достали. Так что, куда вы ни денься, ваш рот, — он мягко отвел зеркальце, — вас теперь всюду обгонит. Я ж говорю: мертвые говорят зубами. А вы, выходит, покамест живой. Только зубы у вас уже проболтались.

За дверью, на лестнице, тяжело, не таясь, застучали шаги. Дорошевич не любил ждать до утра.

Пал Палыч отложил зеркальце и, как ни в чем не бывало, потянулся за слепком следующего клиента. Работы всегда хватало. Мертвые терпеливы. Живые — те да, суетятся.