Улов из-подо льда

Виктор приехал на зимнюю рыбалку один. Озеро Глухое лежало в тридцати километрах от ближайшей деревни, и именно за этим он сюда ехал — за тишиной, за одиночеством, за рыбой, которую, по слухам, больше нигде не поймаешь.

Палатку он поставил на берегу, в ельнике. Буравил лёд долго — толщина была сантиметров сорок. Мороз стоял ровный, безветренный, и озеро молчало так, будто под ним не было воды вовсе.

Первая лунка не дала ничего. Виктор сидел над ней час, потом два. Мормышка уходила в чёрную воду и возвращалась пустой. Он пересел ко второй лунке — тот же результат. Тишина была такой полной, что он слышал, как трескается лёд где-то далеко, у противоположного берега.

Третью лунку он пробурил ближе к центру озера, где глубина должна была достигать двенадцати метров. Опустил снасть. Подождал.

Леска дёрнулась.

Не как от окуня, не как от щуки. Рывок был плавный и тяжёлый, словно кто-то внизу медленно потянул за нитку. Виктор подсёк. Удилище согнулось, и он начал выбирать леску, чувствуя, как что-то поднимается из глубины — неторопливо, почти лениво.

Он вытащил это на лёд и отшатнулся.

На конце лески висел не крючок с наживкой. Там был кусок чего-то полупрозрачного, размером с ладонь, похожего на медузу, но плотнее. Внутри него пульсировало что-то тёмное, и Виктор мог поклясться, что увидел тонкие, членистые ножки, двигавшиеся под студенистой оболочкой.

Он скинул эту дрянь с крючка носком сапога. Она шлёпнулась на лёд и не замёрзла. Просто лежала, подрагивая, и тёмное нечто внутри неё двигалось.

Виктор отошёл. Закурил. Руки не тряслись — он был мужик крепкий, пятьдесят два года, инженер-энергетик на пенсии. Но смотреть на это не хотелось.

Он вернулся через десять минут. Штуки на льду не было. Только мокрое пятно, уже подёрнутое инеем.

Виктор решил, что хватит. Собрал снасти и пошёл к палатке.

Ночью он проснулся от зуда.

Сначала чесалось запястье — левое, то самое, которым он придерживал леску. Виктор почесал через рукав термобелья и перевернулся на другой бок. Зуд не прошёл. Он стал глубже, словно чесалось не снаружи, а внутри, под кожей, между мышцей и костью.

Виктор включил фонарик и посмотрел на запястье. Кожа была чистой. Никаких следов, никаких укусов. Но зуд продолжался, и теперь он чувствовал, как что-то движется — едва заметно, как червяк в яблоке, — от запястья к локтю.

Он замер. Не дышал. Прижал фонарик к руке и увидел — или ему показалось, что увидел — как под кожей, в свете диода, скользнула тонкая тень. Длинная. Сегментированная.

Виктор вскочил. Палатка качнулась. Он выбрался наружу, в мороз, и стоял в одном термобелье, тяжело дыша. Зуд утих. Тень исчезла.

Он простоял на морозе минут пять, пока не начали неметь пальцы на ногах. Потом вернулся в палатку, забрался в спальник и лежал, прислушиваясь к собственному телу.

Тишина. Ничего.

Он заснул.

И не проснулся утром.

То есть — он не мог проснуться. Сознание включилось, он слышал, как скрипит лёд, как посвистывает ветер в ёлках, чувствовал холод спальника. Но тело не двигалось. Ни один мускул, ни один палец. Глаза были закрыты, и он не мог их открыть.

Летаргия. Это слово всплыло откуда-то из школьного учебника биологии. Летаргический сон.

Но это был не сон. Он был в полном сознании.

А потом он снова почувствовал движение. Не в руке — повсюду. Под кожей предплечий, в бёдрах, вдоль рёбер. Десятки тонких, шевелящихся нитей двигались внутри него, медленно и целенаправленно, словно прокладывали маршруты. Он чувствовал каждую. Они не причиняли боли — только ощущение чужого присутствия, плотного и методичного.

Виктор кричал. Или пытался. Крик оставался внутри, в парализованном горле, и отдавался в черепе.

Прошёл час. Или день. Он не мог понять.

Затем он услышал шаги. Не человеческие — слишком лёгкие, слишком частые. Что-то подошло к палатке снаружи. Ткань палатки прогнулась — словно к ней прижались. Виктор ощутил вибрацию, низкую, на грани слышимости, и существа внутри него откликнулись. Они задвигались быстрее, синхронно, в такт этой вибрации, как будто получили сигнал.

Молния палатки поехала вниз. Медленно. Зубчик за зубчиком.

Холодный воздух хлынул внутрь, и Виктор ощутил, как что-то — тонкое, твёрдое, нечеловечески гладкое — коснулось его лба. Не рука. Не лапа. Что-то третье.

Вибрация усилилась. Существа под его кожей замерли одновременно, словно по команде.

А потом Виктор почувствовал, что его поднимают. Спальник, тело, всё целиком — невесомо, как пустую коробку. Он поплыл вверх и наружу, сквозь холодный воздух, и сквозь закрытые веки увидел свет — не солнечный, не лунный, а ровный, голубоватый, пульсирующий в том же ритме, что и нити под его кожей.

Последнее, что он слышал, — тихий треск льда на озере.

Через три дня его палатку нашли туристы из Вологды. Внутри были нетронутые снасти, термос с замёрзшим чаем и спальник. В спальнике лежала куртка, свёрнутая так, будто в ней кто-то спал. Самого Виктора не нашли.

На льду, возле третьей лунки, осталось пятно — круглое, метра два в диаметре, — где лёд был оплавлен до идеальной гладкости. Вода в лунке под ним была тёплой.

А на дне лунки, на глубине двенадцати метров, водолазы потом нашли удочку Виктора. На крючке сидела рыба — обычный окунь, граммов на триста. Живой.

Внутри окуня, когда его вскрыли, обнаружили паразита. Длинного, полупрозрачного, с тонкими членистыми ножками. Ветеринар из районной станции сказал, что никогда такого не видел. Отправил образец в Москву.

Ответа из Москвы не пришло.

А озеро Глухое с тех пор называют иначе. Местные не ходят туда рыбачить. Говорят — рыба не клюёт. А если клюёт, лучше отпустить.

Виктора не нашли до сих пор.